Нигредо

Снова неровный всхлип, от которого у Арло сжалось сердце. Сложно было видеть отца таким слабым и беспомощным, таким обескровленным и полным жалости к себе. Это единственный день в году, когда он позволяет себе выглядеть именно так, выбрасывая маску позитивного старичка, способного дать фору десятку молодых. Сейчас сложно было увидеть в бесцветных, рыбьих глазах вчерашнюю задорную искру.

Матушка Феврония...

Арло плохо помнил ее лицо, но очень хорошо помнил руки: нежные, и одновременно крепкие, аккуратные и сильные. Банарби часто говорил сыну, что руки ему достались от матушки. Полное имя отец почти никогда не использовал и предпочитал называть жену Роня. Говорил, что она прошла долгий путь, от презрения к этому имечку, к принятию и искренней любви.

– Налей сидра, – крякнул Банарби и снова хлюпнул носом. Слова он сопроводил жестом руки, показавшейся из-за спинки кресла.

Арло повиновался. Суетливо нашел бутылку из темного стекла, откупорил, затем не без труда нашел среди склянок любимую кружку отца – деревянную, с эмблемой Серого Камня. Пришлось проверить днище на наличие подозрительных осадков, ибо в порыве меланхолии отец мог налить туда чего-то ядовитого.

– Вот, – тихо шепнул Арло, ставя полную кружку на край столика, между двумя креслами. – Может заку...

– Себе тоже налей, – прервал голос. – Столько же, сколько и мне. И сядь рядом.

Арло удивился. Доселе отец никогда не позволял сыну пить при нем нечто хоть отдалённо напоминающее алкоголь. А тут... целая кружка сидра, да еще из подвалов кожевника Вирмута.

Пришлось подчиниться. Очень скоро запах сидра щекотал слизистые в носу Арло, а сам он сидел в небольшом креселке, сделанном специально для него. Здесь они с отцом часто засиживались вечерами и занимали друг друга философскими разговорами, уроками истории, алхимии, базовой химии, логики, простенькими задачками на сообразительность, иногда даже языками и разными грамматиками, не говоря о художественной литературе. Банарби был широко образованным человеком и его интересы редко стояли на месте, что с лихвой удалось привить сыну.

Молчание заставило Арло рассматривать окружение дальше, подняться глазами выше по камину, туда где на каменной трубе висели оленьи рога и табличка с надписью «Visita Interiora Terr Rectificando Invenies Occultum Lapidem» – Исследуй низшие сферы земли, усовершенствуй их и найдёшь сокрытый камень. Иначе говоря «Философский камень».

Цель и страдание последних пятнадцати лет жизни Банарби, Великое Делание, куча прочитанных инкунабул, паломничеств и работ в подмастерьях у самых именитых алхимиков и деятелей Искусства.

Все ради того, чтобы обрести жизнь и обернуть вспять саму Мглу.

– Прости... – послышался голос Банарби и кажется в нем проступили слезы. Мальчишка не смотрел в сторону отца, но видел, как тот сжимает пальцами лицо и пытается отдышаться. – Не должен ты меня таким видеть. Просто иногда кажется, что я ее выдумал. С каждым годом это все острее... мгла. Что там говорить! По вечерам, когда молюсь ветрам за всех своих друзей, что уже в лучшем мире, иногда забываю одно-два имени. Стыдно становится. И жутко так... Словно и не было человека.

– Пап... Все нормально. Я тоже люблю маму и мне грустно, что я плохо ее помню. Но благодаря тебе, мне известно, что это светлый и хороший человечек.

– Да. Она такая, – улыбнулся в пустоту Банарби, втягивая губами воздух с каким-то хриплым придыханием. – Роня светлая девушка. И сильная. Даже отравленная мглой. Хех. Продержалась дольше чем кто-либо. Три оборота... сумела выносить и создать на свет чудо, вроде тебя.

Впервые за вечер Банарби посмотрел на сына. В глазах алхимика плотно стояли слезы, как по команде ринувшиеся вниз, теряясь в зарослях густой бороды. Словно бы застеснявшись собственных слез, старик сглотнул подкативший ком и нахмурился, от чего его щека дёрнулась.

– Давай вместе выпьем. За нее, – отрывисто, как стаккато выбросил из себя Банарби. – За то, что она лучшая жена и лучшая мать. Вместе... Один не хочу.

И они выпили. Оба. До самого дна одним глотком. Арло едва не закашлялся, когда горло опалило, а дыхание схватило, но он сумел удержать прежний порыв и сглотнул четыре раза, прежде чем содержимое его кружки закончилось. Часть вылилось на рубаху.

Трещал огонь и выл ветер. По слюдяному окну молотили веточки жимолости, словно ручки маленьких скелетов. А в доме алхимика стояла тишина. И в этой тишине скрывалось прошлое – насыщенное, искрившееся в танцующем пламени, затем в тлеющих и угасающих углях. Арло видел в огне материнские руки и слышал ее голос, когда, разгоряченный сидром, медленно погружался в сон.

Он просто надеялся, что его отец и его мать любили друг друга. Любили до самой последней минуты и не тратили на страх ни единого мгновения. Он надеялся на то, что умирая, его мать чувствовала эту любовь и не боялась. Надеялся, что эта любовь согрела ее достаточно, чтобы под землей, в белом саване, ей было не холодно.

А потом Арло заснул, оставив своего отца в задумчивом одиночестве, глядящего на притухшие угли. Ему было дозволено увидеть там много больше, чем обычное пламя. Но камин потух, жизнь угасла и волей-неволей старый алхимик тоже погрузился в тревожный, полный ярких образов, сон, где все мертвые были еще живы...

Это тоже своего рода бессмертие.

Гл