Балкон над Невой

Но я не отправил его. Пока.

Потому что в тишине квартиры, в шуме дождя, я вдруг услышал звук сверху. Она пела. Опять. На этот раз что-то медленное и грустное. И голос у неё был неожиданно красивым. Он проникал сквозь потолок, сквозь мою злость, и застревал где-то внутри.

Я замер, слушая.

Потом тряхнул головой и смял письмо.

— Нет, — сказал я себе. — Ты не позволишь ей выбить себя из колеи.

Я выключил свет и пошёл в спальню. Но всю ночь мне снились зелёные глаза, глина и её голос, который звучал как дождь.

Глава 3. Коты, дождь и неловкость

Я проснулась от того, что кто-то сверлил стену.

Нет, правда. В восемь утра кто-то включил перфоратор, и весь мой дом задрожал так, будто по нему проехал танк. Я натянула одеяло на голову и застонала.

— Господи, за что?

Ответа не последовало. Только сверлили с новой силой.

Я посмотрела на телефон. Восемь ноль семь. Я проспала свой будильник. Надо было вставать ещё час назад, чтобы успеть на утреннюю смену в «Керамике на Фонтанке» — моём любимом местечке, где я подрабатывала мастер-классами. Там сегодня придут дети. Шесть человек. Будут лепить горшки и, скорее всего, измажут меня с ног до головы.

Я вскочила с кровати и запуталась в одеяле.

— Твою ж мать.

Пока я прыгала на одной ноге, пытаясь освободиться, сверлила ещё громче. Я выглянула в окно. Дождь не прекращался. Питер встречал меня очередным серым утром.

Я умылась, натянула джинсы и свитер, схватила зонт и вылетела в коридор. В коммуналке было тихо. Степановна, видимо, ещё спала. Остальные соседи разъехались на дачи. Только я и этот чёртов архитектор снизу.

Я спустилась по лестнице, перепрыгивая через две ступеньки, и уже почти вышла на улицу, когда увидела его.

Он стоял у подъезда. Прямо перед дверью. И в этот момент я поняла, что снова осталась без зонта, потому что забыла его в прихожей. Но дело было не в зонте.

Лев Нестеров стоял в сером пальто, с чашкой кофе в руке, и кормил кота. Бездомного рыжего кота, который жил у нас во дворе. Он протягивал ему кусочек булочки, и кот брал его с такой осторожностью, будто это было золото.

Я застыла. Это был не тот человек, который орал на меня вчера. Это был какой-то другой. Спокойный, сосредоточенный, почти нежный.

Он поднял голову и увидел меня.

Наступила та самая пауза, которую я так ненавижу. Когда оба знают, что произошло что-то неловкое, но никто не хочет признаваться первым.

— Вы, — сказал я.

— Я, — сказал он.

— Вы кормите котов.

Он посмотрел на рыжего, потом снова на меня.

— Это не кот. Это Матроскин.

— Вы знаете его имя?

— Он живёт в этом дворе уже два года. И он не любит, когда его называют безымянным.

Я открыла рот, хотела сказать что-то острое, но не могла. Потому что в этот момент он улыбнулся коту. Чуть заметно, одними уголками губ. И эта улыбка изменила его лицо. Сделала его человечнее, теплее.

— Я не знала, что вы любите животных, — выдавила я наконец.

— Я люблю порядок. Животные, в отличие от людей, не нарушают порядок. Они знают своё место.

— Ах да, — я усмехнулась. — Они сидят в коробке и не мешают вашему идеальному миру. Как я, например.

Он допил кофе и развернулся ко мне полностью.

— Вы, кстати, мне должны. За чертёж.

Я фыркнула.

— Я ничего вам не должна. Вы сами сказали, что вызовете юриста. Жду с нетерпением.

— Пожалуйста, — он шагнул ко мне, и я невольно отступила на шаг, упёршись спиной в дверной косяк. — Я серьёзно, Алиса. Продайте квартиру. Я предлагаю хорошие деньги.

Он назвал сумму, от которой у меня закружилась голова.

Но я только сильнее сжала кулаки.

— Нет.

— Почему? — он склонил голову, изучая меня. — Чем тебя так держит эта дыра?

— Не твоё дело.

Он вздохнул.

— Это моё дело, потому что я хочу купить этот дом. Весь. И у меня есть право знать, что мне мешает.

— Тебе мешает человек, который живёт здесь по праву, — я указала пальцем на дверь. — У меня прописано. И я не собираюсь уезжать только потому, что какой-то богатый мальчик решил, что ему тут нужна мастерская.

Его челюсть сжалась.

— Я не мальчик.

— А я и не говорю, что мальчик. Я говорю — какой-то богатый. Но, судя по тому, как ты кормишь котов, может быть, у тебя есть сердце. Хотя я всё ещё в этом сомневаюсь.

Он усмехнулся. Но не холодно, а почти весело.

— Ты очень дерзкая.

— Такова жизнь в коммуналке. Здесь не выживают вежливые.

Я развернулась и вышла из подъезда. Дождь сразу же ударил в лицо, и я поняла, что зонта у меня всё ещё нет. Но возвращаться было стыдно.

Через секунду я услышала за спиной шаги. Он подошёл ко мне и молча протянул зонт. Чёрный, огромный, дорогой.

— Держи, — сказал он.

Я не взяла.

— Мне не нужен твой зонт. Я привыкла к дождю.

— Идиотка, — сказал он без злобы. — Ты же промокнешь за две минуты.

— И что? — я повернулась к нему. — Питерские дожди закаляют характер.

— Тебе и так достаточно характера, — он сунул мне зонт в руки и развернулся, чтобы уйти.

Я смотрела, как он уходит. Его пальто промокло, но он не ускорял шаг. Он шёл так, будто дождь был ему нипочём.

И тут я заметила, что рыжий кот Матроскин сидит рядом и смотрит на меня с укором.

— Что? — спросила я. — Он же враг.

Кот мявкнул и отвернулся.

Я вздохнула и раскрыла зонт. Внутри было написано имя. «Л. Нестеров». Аккуратными буквами, как в паспорте. Он что, подписывает свои вещи? Конечно, подписывает. Он же перфекционист.

Мне стало смешно. И почему-то тепло.

На работе я была рассеянной. Дети лепили горшки, а я смотрела в окно, думая о том, как он стоял у подъезда и улыбался коту.

Катя позвонила в обед.

— Ну что, как война с красавчиком?

— У него есть кот, — сказала я.

— И что?

— И он кормит его каждый день. Ты понимаешь, что это меняет всё? Человек, который кормит бездомных котов, не может быть злодеем.

Катя засмеялась.

— Алиса, ты совсем дура? Ну кормит он котов. Это не значит, что он хороший. Серийные убийцы тоже любят животных.

— Кать!

— Ладно-ладно. Но ты думаешь о нём больше, чем он того заслуживает.

Я задумалась. Она была права. Я прокручивала в голове нашу встречу во дворе снова и снова. Как он выглядел, когда протягивал зонт. Как сказал «идиотка». Голос был хриплым и низким, но без злобы. Почти с нежностью.

— Я должна вернуть ему зонт, — сказала я. — Это хороший предлог.

— О боже, ты уже ищешь предлог.

— Кать, он купил три квартиры в моём доме. Он явно серьёзный человек.

— Тогда не влюбляйся в него. Ты же не хочешь стать ещё одной «испорченной соседкой» в его коллекции?

— Я и не собираюсь. Я просто хочу отдать зонт.

Я сбросила звонок и весь день думала, как вернуть зонт так, чтобы это выглядело случайно.

Вечером я вернулась домой, переоделась в сухое и подошла к двери. Зонт лежал у меня на столе. Я взяла его и вышла в коридор. Спустилась на этаж ниже и застыла перед его дверью.

На латунной ручке больше не было моего отпечатка. Он вытер его. Конечно, вытер.

Я подняла руку, чтобы постучать, но передумала. Положила зонт на коврик перед дверью. И сверху прикрепила записку, которую написала ещё утром:

«Держи. И не думай, что я теперь твоя должница. Это акт доброй воли. Алиса».

Я развернулась и пошла наверх. Но остановилась на полпути, когда услышала, как открывается дверь.

Я обернулась.

Он стоял на пороге, в домашней футболке, растрёпанный. Взял зонт, прочитал записку, и его лицо дрогнуло.

— Ты оставила на ней глину, — сказал он.

Я вытаращила глаза.

— Что?

— На зонте. Следы глины. Ты весь день носила его с собой?

Я посмотрела на свои руки. Они были в глине. Как обычно.

— Я не заметила.

Он покачал головой.

— Ты вечно пачкаешь всё вокруг.

— Это творческий беспорядок, — возразила я. — В отличие от твоего стерильного мира, где даже воздух боится оставить след.

— Мой мир — это безопасность, — сказал он тихо. — Ты не понимаешь.

Я спустилась к нему. Теперь мы стояли вплотную. Я видела, как его глаза на секунду задержались на моих губах, а потом отвели взгляд.

— Лев, — сказала я впервые, назвав его по имени. — Я не твой враг. Я просто хочу жить в своей квартире. Почему ты не можешь оставить меня в покое?

— Потому что, — он сделал паузу, и я поняла, что он подбирает слова, — потому что я хочу, чтобы здесь было красиво. И я вижу это красивым только в одном случае. Когда всё продумано. Когда нет места случайностям.

— Жизнь — это случайность, — ответила я. — И если ты боишься случайностей, ты никогда не будешь счастлив.

Он посмотрел на меня долгим взглядом. В его глазах было что-то, чего я не могла прочитать. Боль? Тоска? Одиночество?

— Ты слишком много говоришь о счастье, Алиса. Ты вообще знаешь, что это такое?

— Я знаю, что такое сидеть на балконе, смотреть на Неву и чувствовать, что ты на месте. Что ты там, где должна быть. Это и есть счастье.

Он помолчал.

— Тогда ты счастливее меня.

Сказал это без пафоса. Просто констатировал факт. Так, как говорят «сегодня идёт дождь» или «на улице холодно». И от этой простоты у меня внутри всё перевернулось.

Я хотела сказать что-то ещё, но он шагнул назад.

— Спокойной ночи, Алиса.

— Спокойной ночи, Лев.

Он закрыл дверь.

А я стояла в коридоре и чувствовала, как моё сердце стучит в такт каплям дождя за окном.

Вот так. Я начала войну, а закончила тем, что принесла врагу зонт и узнала, что он несчастен.

Я поднялась к себе, села на пол и уставилась на гончарный круг. Глина ждала. Но я не могла заставить себя работать. Я думала о нём.

И это было страшнее, чем любой суд.

Глава 4. Лепнина, секреты и первое "да"

На следующее утро я проснулась с мыслью, что вчерашний вечер был странным.

Я лежала в кровати, смотрела в потолок и прокручивала в голове его слова. «Тогда ты счастливее меня». Что это вообще значит? Он, у которого есть всё — деньги, квартира, идеальный порядок, — считает себя несчастным? Это какая-то новая тактика ведения войны? Атака на жалость?

— Не сработает, — сказала я себе вслух.

Но голос звучал неуверенно.

Я встала, умылась и вышла на кухню. На столе стоял мой любимый заварник — синий, с трещиной на носике, которую я заклеила ещё год назад. Он напоминал мне, что даже треснутые вещи могут быть красивыми. Я заварила чай и выглянула в окно.

Дождя не было.

Питер просыпался под редким для этого времени года солнцем. Оно пробивалось сквозь тучи желтоватыми лучами, делая стены домов тёплыми, почти медовыми. Город казался другим. Мягким.

Я решила, что сегодня будет хороший день.

И спустилась на первый этаж, чтобы проведать Степановну.

Она сидела на лавочке у подъезда, как всегда, с газетой в руках и котом Матроскиным на коленях. Увидев меня, она улыбнулась и помахала рукой.

— Алисочка, радость моя! Садись, рассказывай. Я слышала, ты вчера с тем архитектором разговаривала?

Я села рядом с ней, погладила Матроскина, который довольно заурчал.

— Разговаривала, Степановна. Он мне зонт дал.

Она хитро прищурилась.

— Зонт? Ага. Я, когда молодая была, тоже от мужчин зонты принимала. Это знак, между прочим. Он тебя защитить хочет.

— От дождя, — поправила я.

— От дождя, от бед, — она засмеялась. — Ты знаешь, почему он эти квартиры скупает?

Я пожала плечами.

— Для мастерской. Он же реставратор.

— Ой, доченька, — Степановна понизила голос до заговорщического шёпота. — Это только наполовину правда. Он тут раньше жил. В детстве. В этом самом доме.