Локоть Сатаны

Джон Диксон Карр

Локоть Сатаны

John Dickson Carr

THE HOUSE AT SATAN’S ELBOW

Copyright © The Estate of Clarice M. Carr, 1965

Published by arrangement with David Higham Associates Limited and The Van Lear Agency LLC

All rights reserved

© В. А. Петров, перевод, 2026

© Издание на русском языке, оформление.

ООО «Издательство АЗБУКА», 2026

Издательство Азбука®

* * *

КЛЕЙТОНУ РОУСОНУ

Дорогой Клейт,

посвящаю тебе эту небольшую повесть, ведь нас обоих притягивает все хитроумное и невозможное. Ради пущего правдоподобия действие по большей части разыгрывается в реально существующих местах. Вряд ли стоит добавлять, однако, что в Саутгемптонском университете нет Колледжа Уильяма Руфуса, а в Блэкфилде – больницы; и если пляж Лип-Бич можно увидеть своими глазами – для этого достаточно лишь сесть на автобус в Саутгемптоне, – то Локтя Сатаны и Грингроува, равно как и персонажей этой книги, не отыщешь ни в Хэмпшире, ни где-либо еще, кроме моего нездорового воображения.

Твой, как всегда,

Джон Диксон КаррЛаймингтон, Хантс, сентябрь 1964 г.

Глава первая

Однажды июньским вечером, в пятницу, Гаррет Андерсон собрал вещи, вышел из своей квартиры в Хэмпстеде, сел в такси и велел ехать на вокзал Ватерлоо.

Предчувствовал ли он хоть в какой-то мере будущие события? Вполне возможно, ведь Гаррет был знаком с семейством Баркли и слышал про Локоть Сатаны.

Да потом еще эта необъяснимая история с Фэй Уордор…

Ах уж эта Фэй! Давно пора забыть ее, навсегда выбросить из головы.

И все-таки…

Позавчера, в среду днем, в этой самой квартире зазвонил телефон. Гаррет стучал по клавишам машинки, звонок отвлек его посреди особенно трудного места – и он подскочил к телефону, сыпля проклятиями. Но после того как снял трубку, выражение его лица понемногу начало меняться.

– Привет, Гаррет, – раздался дружелюбный, смутно знакомый голос. – Не буду играть с тобой в угадайку. Это Ник Баркли.

– Ник! Как ты там?

– Лучше не бывает. А ты как, дружище?

– Я имею в виду, где ты сейчас?

– В Лондоне, само собой. Я не звоню просто так из Америки в Англию, как некоторые мои коллеги. Если быть совсем точным, я в отеле «Кларидж».

– Очередной мимолетный визит на родину?

– Ну да…

Гаррет Андерсон уставился на телефон.

– Помнится, до того как ты позвонил мне четыре года назад, летом одна тысяча девятьсот шестидесятого, – кстати, это тоже было в июне, – сказал он, – я не слышал и не видел тебя двадцать один год, с тех пор как мы были шестнадцатилетними мальчишками. В прошлый раз ты тоже объявился неожиданно, ну прямо как сейчас. Но и тогда мы провели вместе всего минут двадцать, от силы полчаса. Ты летел через Лондон и приехал из аэропорта в город, чтобы выпить со мной. А потом в страшной спешке, вместе со своим фотографом, умчался в Марокко – посмотреть, как арабы, получившие независимость в пятьдесят шестом, строят новую страну, и написать статейку для глянцевого журнальчика, который только что унаследовал. «Флэш», кажется, так он называется?

– Между прочим, Гаррет, очень неплохое издание.

– Ты опять приехал на один день?

Ник Баркли медлил с ответом.

– Нет, не на один день, – проговорил он наконец. – Но и надолго оставаться тоже не планирую. Надеюсь управиться за неделю-другую. Надо уладить семейное дело, довольно серьезное, из тех, которые я терпеть не могу. Но послушай, старый пень, ты что, закопался в пыльные архивы и совсем не читаешь газет?

– Разумеется, читаю. Да и к тому же смотрю новости по телевизору…

– Этот вечный телевизор… – произнес Ник с нескрываемой досадой. – Ладно, думаю, ты знаешь, что я унаследовал от отца и его компаньона Билла Уиллиса то, что называют журнальной империей, хотя в наши дни империи и вышли из моды. Это было в марте, когда отец умер от сердечного приступа.

– Сочувствую, Ник. Я очень огорчился, узнав о его смерти.

– Да, кстати… Спасибо тебе за письмо с соболезнованиями. Боюсь, я был очень занят и не ответил на него. Но я сейчас не об этом толкую. – В голосе Ника сквозило нетерпение. – Дело в том, что Кловис Баркли – это мой дед, если помнишь, – умер почти одновременно с отцом: скончался в почтенном возрасте, восьмидесяти пяти лет, в марте этого же года. В общем, дружище, кажется, я попал в историю: на меня внезапно свалилось наследство, владеть которым у меня нет никакой охоты. Впереди маячат большие неприятности. И я совсем не хочу, чтобы они случились из-за меня. Не хочу, чтобы мой дядя Пен покончил с собой или же отчебучил еще что-нибудь в этом роде.

– Да объясни толком, что…

– Скажи, – тут же прервал его Ник, – мы можем встретиться и поговорить?

– Да, безусловно. Поужинаешь со мной сегодня?

– С радостью, Гаррет. Когда и где?

– Ну, например, в клубе «Теспис», около половины восьмого?

– Что еще за «Теспис»?

– Это в Ковент-Гардене, старейший театральный клуб Лондона. Вот что, приятель. Я, конечно, знаю, что ты живешь в Америке уже четверть века, с тех пор как твой папаша, Ник-старший, разругался с твоим дедом и, прихватив жену и сына, уехал из Англии. Но не говори мне, что журнальный магнат вроде тебя не найдет клуб «Теспис» в Ковент-Гардене.

– Ладно, старый хрыч. Спасибо и до скорого.

Гаррета Андерсона немало забавляло то, что он состоит в клубе «Теспис»: достойная сцена иронической комедии, в которую превратилась его жизнь. Будучи историком по образованию, он сочинял популярные биографии знаменитостей Викторианской эпохи, политиков и литераторов: эти книги, блестяще написанные, отмеченные остроумием и проницательностью, тем не менее почти не приносили дохода – пока его американскому агенту не пришло в голову превратить «Жизнь Маколея» в бродвейский мюзикл.

Работу над сценарием поручили знаменитому дуэту «Хэлпин и Питерс», и те сделали все по своему вкусу. Историк и литератор Томас Бабингтон Маколей – сухарь, «книга в штанах», по меткому выражению Сидни Смита, – превратился в романтического героя, чья любовная связь с (вымышленной) дочерью графа вдохновила его на создание «Истории Англии» и особенно «Песен Древнего Рима». Леди Холланд, бывшая в начале царствования королевы Виктории супругой влиятельного политика и хозяйкой известного литературного салона, стала комическим персонажем; одну из ее песен, «Давно ли читал ты хорошую книгу?», завершающую спектакль, публика неизменно встречала овациями. Чувствительные сердца зрителей трепетали при звуках песни самого Маколея – «Птичка на ветке», – которую он исполнял для возлюбленной на террасе палаты общин. Так родился мюзикл «Особняк дяди Тома», действие которого происходило в 30-е – 40-е годы XIX века, в Лондоне политиков и литераторов.

Гаррет, которого пригласили в Нью-Йорк как автора первоисточника, видел, куда все идет, но был бессилен что-либо изменить: он уже подписал контракт. Разумеется, звучали отдельные недовольные голоса, но в целом критики были покорены, и «Особняк» имел оглушительный успех.

– Как ты можешь спокойно смотреть, – спрашивал Гаррета то один, то другой приятель, – на столь бесцеремонное обращение с фактами?

– Да, сперва меня это тоже коробило и я очень возмущался… Но потом все стало казаться, скорее, забавным. Если не можешь что-то изменить, просто посмейся над этим. И, кроме того…

И, кроме того, – Гаррет предпочитал не говорить об этом вслух, – фантастический успех мюзикла означал, что ему больше не придется думать о деньгах. «Особняк дяди Тома» подстегнул интерес к творчеству автора, продажи его ранних книг возросли, и теперь Андерсон мог работать над жизнеописаниями со всей необходимой тщательностью: издатели более не торопили его и не диктовали свои условия.

Итак, в сорок с небольшим лет – временами он говорил себе, не совсем искренне, что начинает ощущать свой солидный возраст, – Гаррет Андерсон мог считаться обеспеченным человеком. Не то чтобы деньги сделали его счастливым, но тем не менее. Стройный, мускулистый, несколько беспечный и, пожалуй, излишне впечатлительный, он все же умел обуздывать свое едкое чувство юмора. Некоторые приятели даже считали его слишком чопорным.

– Согласись, Гаррет, – говорили они, – тебе неловко за «Особняк дяди Тома», хоть ты этого и не показываешь. Ты ведь, черт побери, викторианец до мозга костей.

Викторианец до мозга костей? Ха! Знали бы они про Фэй…

Но они про нее не знали, а сам Гаррет никому ничего говорить не собирался. Ну а историю с «Особняком дяди Тома» можно было отнести к разряду курьезов, забавных происшествий.

А вот в том, что случилось с его другом детства Ником и вообще с семейством Баркли, увы, ничего забавного не было. Такой вывод сделал Гаррет после того, как в среду, десятого июня, поговорил с приятелем по телефону и пригласил его в клуб «Теспис».

На юго-востоке Англии, там, где пролив Солент, отделяющий побережье Хэмпшира от острова Уайт, сужается чуть ли не вдвое, берег в одном месте образует плоский выступ, именуемый Локтем Сатаны, – происхождение этого названия затерялось во мгле веков. Правда, с самим Локтем Сатаны не было связано никаких зловещих преданий, зато Грингроув, загородный дом, построенный там в середине XVIII века довольно одиозным персонажем, судьей Уайлдфером, имел сомнительную репутацию. Гаррет Андерсон затруднялся сказать, в чем именно там было дело, ибо не знал подробностей. Так или иначе, вскоре после новоселья судья умер – вроде как не своей смертью, а Баркли купили дом у его наследников и с тех пор владели им на протяжении вот уже двух столетий.

Род Баркли не был старинным в общепринятом смысле этого слова. Первые Баркли, о которых имелись точные сведения, – расторопные, деловитые негоцианты с Севера – упоминались в документах начиная с 1795 года. Они разбогатели на поставке сапог для армии во время Наполеоновских войн, а затем, в течение всего XIX века, расчетливо вкладывая деньги, приумножили свои накопления – так что старик Кловис Баркли даже после Второй мировой войны, повлекшей рост налогов и многочисленные банкротства, оставался богатым человеком.

Еще в ранней молодости Кловис последовал семейной традиции и женился на барышне с хорошим приданым. В браке родились трое детей: два мальчика и девочка – Николас, Пеннингтон и Эстел, в 1900, 1904 и 1909 годах соответственно. Супруга Кловиса, женщина скромная и незаметная, покинула этот мир в начале двадцатых годов, оставив все свои деньги среднему сыну Пеннингтону.

С этого и начинается современная история.

Старый Кловис прочно вошел в роль главы семейства; более того, сделался сущим тираном, и иметь с ним дело было нелегко. Он плохо понимал, чего хочет, зато прекрасно знал – и неизменно объявлял об этом во всеуслышание, – чего ему не хочется. Его любимчиком среди детей был крепкий энергичный Николас, будущий отец Ника, приятеля Гаррета Андерсона. Несмотря на это, а может быть, как раз из-за этого, отец и старший сын все время ругались. Николас хотел открыть собственное дело, что очень – ну просто очень – не нравилось отцу. Николас женился совсем молодым на бесприданнице, что решительно не понравилось папаше. Правда, Кловис безропотно покупал сыну гоночные автомобили; однажды Николас так сильно повредил ногу, что она уже больше не обрела прежнюю подвижность, однако старый Кловис ни словом не упрекнул его. Но чтобы сын зажил отдельно, сам думал о том, как содержать семью? Нет и нет!

А еще Кловис не выносил Пеннингтона, эстета с тонкой душевной организацией, которого всячески баловала покойная миссис Баркли, ибо считал его слабым и никчемным. На самом деле это было не так, но старик упорно стоял на своем. К Эстел, которая, казалось, была рождена старой девой, хотя и обладала жизнерадостным нравом, отец относился с безразличием.

– Эсси девчонка! – говорил он. – Кто-нибудь да позаботится о ней. Мне все равно.

Затем на сцену вышло следующее поколение. В конце тридцатых годов Гаррет Андерсон и Ник-младший, мечтавший тогда о карьере репортера, сдружились в Харроу[1]. Трения между отцом и старшим сыном к тому времени перешли в жестокие стычки, мир же готовился к жестокостям совсем иного рода. Билли Уиллис, американец из Нью-Йорка, разглядел в Нике Баркли колоссальные способности. Он собирался основать небольшое издательство, которое со временем – если повезет – должно было крепко встать на ноги и начать выпускать несколько журналов. Уиллис забрасывал Николаса письмами, уговаривая приехать к нему. Последнее пришло незадолго до захвата Польши нацистами. Солнечным сентябрьским днем 1939 года, в воскресенье, началась война, завыли сирены воздушной тревоги. Назавтра Николас принялся обрабатывать отца.

– В действующую армию меня не возьмут, из-за этой проклятой ноги я в солдаты не гожусь, – заявил он, стоя посреди длинной мрачной комнаты – грингроувской библиотеки – и опираясь на трость. – А чем еще мне тут заниматься? Если я хочу чего-нибудь добиться в жизни, надо отправляться в Штаты. Ссуди мне тысячу фунтов, я верну их через полгода, а там поглядим. Что скажешь?

Кловис выполнил просьбу Ника. На свой манер. Он не ответил ему сразу, не выписал чек. Целую неделю отец раздумывал. А потом взял искомую сумму пятифунтовыми банкнотами в банке «Брокенхерст», сложил их в пачку и перевязал двумя резинками. Сделав это, он позвал Николаса в библиотеку. Там он не стал презрительным жестом протягивать сыну деньги через стол или бросать их ему под ноги. Нет! Он швырнул купюры в лицо Николасу.

– Вот твои деньги! – зарычал Кловис. – А теперь уматывай!

Сын в ответ схватил стоявшую на столе чернильницу, без малейших колебаний выплеснул ее содержимое в лицо дражайшему родителю и заорал:

– Да пошел ты к черту! Прощай!

Меньше чем через сутки Николас с женой и сыном отплыл на борту «Иллирии» из Саутгемптона в Нью-Йорк.

Остальное более или менее известно. Несмотря на войну, предприятие Уиллиса и Баркли процветало. Вначале Николас был просто полезным сотрудником, а позже сделался незаменимым. К концу Второй мировой он стал компаньоном владельца; число издаваемых ими журналов увеличилось с двух до четырех. В начале пятидесятых Николас выкупил долю своего делового партнера, ушедшего на покой, и теперь руководил выпуском двенадцати периодических изданий. Главными были два: «Флэш», иллюстрированный информационный еженедельник, и «Пипл», рассказывавший о личной жизни знаменитостей, но без неуместной вульгарности.

– Я знал, что отец взлетит, – любил повторять Ник-младший.

Родители определили Ника сперва в Готтсбург-колледж, штат Пенсильвания, – американский Харроу, – а потом в Принстонский университет. Видя склонность сына к журналистике, отец решил, что ему надо набраться опыта, и Ник несколько лет работал в разных журналах, после чего стал сотрудником «Флэша». Он приобрел известность как специальный корреспондент: если что-нибудь случалось, Ник был тут как тут. Обладая легким характером, он быстро сближался с людьми, пряча свою истинную сущность под маской цинизма, как и полагается репортеру. Одним словом, он обрел свое призвание.

А что же творилось тем временем на английской земле, в Локте Сатаны?

Рассерженный отъездом Николаса, Кловис повел себя вполне предсказуемо. Он был зол на сына не меньше, чем тот на него: вернув отцу тысячу фунтов с набежавшими процентами, Николас прекратил отношения со стариком. Твердый как камень, Кловис постановил, что отныне имя Николаса не должно произноситься в его доме: у него больше нет старшего сына. Несмотря на все свое недовольство Пеннингтоном, сердечным, образованным и учтивым, он понимал, что фамильное состояние должно остаться в руках Баркли. Поэтому Кловис позвал нотариуса Эндрю Долиша, человека весьма толкового и трезвомыслящего, хотя и не лишенного чувствительности, который верно служил семейству Баркли, так же как до этого его отец и дед на протяжении столетия с лишним. Ровесник Пеннингтона, Долиш был мужчиной важным и суровым, напоминая этим старика Баркли. В своем завещании, испещренном комментариями, которые нотариус тщетно старался убрать оттуда, Кловис оставлял все Пеннингтону. Преданная Эстел в нем даже не упоминалась.

Шли годы. Чувствуя близость смерти, Кловис делался все более замкнутым и молчаливым. И вдруг…

Ранней весной 1964 года у Николаса Баркли, по-прежнему еще крепкого и сильного, случился сердечный приступ в спортивном зале, когда он взбирался по канату. Через несколько часов он скончался, чуть-чуть не дожив до шестидесяти четырех лет. Чуть позже, в марте того же года, старый Кловис, гуляя в грингроувском саду на ледяном ветру, подхватил воспаление легких и вскоре уже лежал рядом со своими предками на кладбище в Больё. Но, как оказалось, это был не конец истории с наследством, а еще только ее начало.

Гаррет Андерсон знал обо всем этом. Внезапная смерть Николаса-старшего наделала шуму, о ней написали все британские газеты; Кловис же удостоился лишь короткого некролога в «Таймс». До Гаррета дошли также слухи о том, что Пеннингтон, дядя Ника, заполучил не только все отцовские деньги – в которых абсолютно не нуждался, – но и обожаемый им Грингроув. Ник, в свою очередь, унаследовал журнальную империю.

Любовь Пеннингтона Баркли к Локтю Сатаны всегда была для Гаррета настоящей загадкой. Он побывал там лишь однажды, по приглашению Ника, много лет назад. Поместье произвело у него гнетущее впечатление. Несмотря на красивую местность и все современные удобства, которые имелись в доме, Грингроув выглядел мрачно. Когда спускались сумерки, все время хотелось оглянуться – «кто там?». В комнатах и коридорах, отделанных с ледяной роскошью, гуляли сквозняки, и казалось, что им уже несколько столетий.

Гаррет понимал, что не стоит исходить из детских впечатлений. Он ведь был тогда мальчишкой, мало ли что ребенку померещится. Да и вообще, зачем судить столь категорично?

Тем не менее, разговаривая с Ником в среду, десятого июня, по телефону, он ощутил, как по спине у него бегут мурашки. Он толком не понял, что случилось в Грингроуве, но Ник, вечно строивший из себя циника, на сей раз, похоже, и впрямь был не на шутку обеспокоен – и, судя по его словам, будущее не предвещало ничего хорошего. Твердо решив не опаздывать на встречу, Гаррет выехал из дома с большим запасом времени, потом кружил полчаса по Ковент-Гардену в поисках места для парковки (подобное, увы, стало в Лондоне обычным делом) и появился в «Тесписе» незадолго до половины восьмого.

Ника еще не было. Наконец, без четверти восемь, тот вошел в маленький бар на первом этаже, украшенный портретами театральных деятелей XVIII века в золоченых рамах. Внутри было почти пусто: только они двое да еще бармен. За последние двадцать пять лет Гаррет видел старого приятеля лишь однажды, но не сомневался, что узнает его где угодно. Ник, как всегда, выписывал одежду из Лондона. Черные волосы, квадратная челюсть, горящие глаза; он был высоким, как все Баркли, но, в отличие от деда, отца и даже дяди, с годами слегка поправился.

– Привет! – бросил он.

Они обменялись сердечным рукопожатием. Гаррет заказал мартини, взял на стойке бокалы и поставил их на стол. Приятели уселись друг напротив друга и чокнулись. Ник чуть ли не залпом проглотил свой мартини. Расправив плечи – стало видно, что под глазами у него залегли глубокие тревожные морщины, – он пристально поглядел на своего визави.

– Ну, выкладывай, старина, – сказал Ник.

Глава вторая

– Что выкладывать? – не понял Гаррет.

– Выкладывай, как дела, старый пень. С тех пор как мы виделись в последний раз, ты, кажется, стал знаменитостью?

– Это произошло совершенно случайно.

– Да какая разница? Зачем оправдываться? «Особняк дяди Тома» – отличный мюзикл, и не важно, сколько там твоего. Я ходил на него два раза. Поздравляю! Когда ждать лондонской постановки?

– Не скоро, а может, и вовсе никогда. Цензура не пропускает.

Гаррет заказал еще по бокалу. Оба закурили.

– Кто бы мог подумать, что старик Маколей окажется эффектным киношным героем? – ухмыльнулся Ник. – Как там писал про него Литтон Стрейчи: «Вот он – коренастый, безукоризненно одетый, безостановочно говорящий – на своем Парнасе». А с чего это цензоры вдруг придрались к нему?

– Если помнишь, во втором акте он схлестывается с вице-королем Индии: сперва произносит длинную речь о демократии, а потом затягивает дерзкую песенку – не помню ее названия.

– «Ах, не ущемляйте их, король, как бы вас за это не убили». Насвистеть мотив?

– Спасибо, не надо.

– Все-таки я не понимаю, Гаррет. Против чего ополчились цензоры?

– Вице-король в «Особняке дяди Тома» выглядит законченным мерзавцем: он подвергает индусов телесным наказаниям и вообще всячески их третирует во славу Британской империи. А ведь этот человек действительно существовал, у него есть потомки. Нужен вымышленный персонаж, иначе цензоры не пропустят пьесу.

– Жаль. Однако я спрашивал у тебя, как жизнь. Ты не обзавелся семьей?

– Пока еще нет. А ты женат, как мне говорили.

– Был женат. – Ник с глубокомысленным видом выпустил клуб дыма. – Да, был… Брак оказался неудачным. Мы с Ирмой давно расстались, и с тех пор я довольствуюсь легкими интрижками. «Поиграл и удрал» – вот мой девиз, хотя в нем нет ничего оригинального. Время бежит, Гаррет, – мрачно добавил он. – Если я не буду следить за собой, то скоро располнею. Да и волосы редеют, как ты наверняка уже заметил. Ну а ты, старина, в отличной форме. Худой как щепка, густая копна волос… Везет тебе, поганец!

Они снова чокнулись.

– Везет? – повторил Гаррет. – И это говорит сам Баркли, акула газетного мира? «О да, я владею несколькими изданиями, но по-прежнему сам делаю репортажи, если сюжет меня интересует».

– Похоже на цитату из «Тайм».

– Угадал. Я читал про тебя статью в «Тайм»: фотография на обложке и все, что полагается.

– Представляю, как они злились, когда рекламировали конкурента. Но все-таки повели себя по-джентльменски… А ты ведь был на премьере «Особняка дяди Тома» в Нью-Йорке? Почему не связался со мной?

– Я попытался, но мне сказали, что ты за границей.

– Да, точно: осень шестьдесят второго, кубинский кризис… Но и я повел себя непростительно.

– Хватит уже, Ник. Перестань ломать комедию. Когда ты позвонил днем, то сказал, что у тебя неприятности. Вываливай!

– Надеюсь, ты говоришь это не просто из вежливости? Поможешь мне, дружище, как в былые времена?

– Ну конечно помогу.

Ник мигом посерьезнел, улыбка буквально сползла с его лица. В баре, как всегда, было очень жарко. Лучи солнца пробивались сквозь неплотно задернутую занавеску, касаясь левого уголка его глаза. Друг детства Гаррета нервно допил вино и загасил сигарету.

– В общем, так… – начал он. – Обычно за двадцать пять лет люди становятся чужими друг другу. Но у меня нет ощущения, что я сейчас говорю с чужим человеком. Я полагаюсь на тебя и на Эндрю Долиша…

– Это ваш семейный нотариус, если не ошибаюсь?

– Именно. Будучи по натуре человеком довольно-таки подозрительным, я могу открыться только вам двоим. Ты прав, дружище, у меня неприятности. В Грингроуве кое-что случилось, это касается дяди Пена и тети Эсси. Надеюсь, я смогу все исправить.

– И что же стряслось в Грингроуве?

– Там появились призраки, – объявил Ник, вставая из-за стола.

– Призраки? Серьезно?

– Во всяком случае, так говорят. Но это еще не все. Новое завещание. Таинственные женщины из плоти и крови, которые появляются, а потом исчезают, словно их и не было!

– Таинственные женщины из плоти и крови, которые появляются, а потом исчезают, словно их и не было? – озадаченно повторил Гаррет. – Что ты хочешь этим сказать, черт возьми?

– Никак я задел тебя за живое? – спросил Ник, и рот его искривился в улыбке.

– В смысле?

– Ты как-то странно повел себя в ответ на вопрос, женат ли ты. Небось завел себе пассию, как выражаются твои коллеги с Бродвея?

– Ну-у…

– Блондинка, да? Помнишь малышку Милли Стивенс, которая жила неподалеку от тебя в Уотфорде? Ты здорово в нее втрескался, когда нам было по пятнадцать лет. Милли была блондинкой, и ты поклялся…

– Блондинка, брюнетка – какая разница? И при чем тут вообще моя личная жизнь? Расскажи лучше, что происходит, Ник. Из-за чего ты так переживаешь? Еще по бокалу?

– Нет, спасибо. Что-то мне нехорошо. Я почти ничего не ел и не хочу опьянеть.

– Как угодно. А теперь сядь и расскажи мне обо всем.

– Кажется, я писал тебе, – сказал Ник, усаживаясь и доставая сигарету, – что, после того как мой папенька поднял паруса и отчалил, он не поддерживал никаких отношений со своим семейством и особенно с дражайшим дедом?

– Да.

– Это не совсем так. Мой отец отослал Кловису тысячу фунтов с процентами и больше никогда не писал ему. Я тоже, Бог свидетель. Но тетя Эсси временами присылала письмецо моей матери, и та вежливо ей отвечала. Это случалось нечасто: раз в год или в два. Но мы всегда знали, что делается в нашем английском поместье. Старый Кловис, о котором лучше бы вообще не упоминать…