Оливия Рейн

— Оливия Рейн. Да, — ответила я.

— Майкл Эстер, — он не протянул руку, но кивнул — коротко, точно. — Третий курс. Теоретическая магия и прикладная алхимия.

Он сказал это так, как другие люди говорят «приятно познакомиться».Только вместо вежливости — информация. Сухая, ёмкая, расставленная по полочкам.

— Твоё дело обсуждал весь преподавательский состав, — продолжил он, и я вздрогнула. — Не удивляйся. Неконтролируемый выброс четвёртого уровня — это редкость. За последние сорок лет зафиксировано только три подобных случая при первичном пробуждении дара. Все три — в возрасте до пятнадцати лет. Ты — первый случай позднего пробуждения такой силы.

Он говорил это спокойно, будто зачитывал параграф из учебника. Ни восхищения, ни страха, ни даже особого любопытства — просто констатация фактов. Словно я была не человеком, а интересным уравнением, которое он анализировал за завтраком.

— Откуда ты это знаешь? — спросила я. — Про моё дело?

Майкл поправил очки.

— Я читаю, — сказал он. — Много. И слушаю. Ещё больше. Информация — самый ценный ресурс в Академии. Большинство студентов этого не понимают и тратят время на — он бросил взгляд в сторону раздаточного окна, где Мэтт, судя по звукам, пытался выпросить у кого-то дополнительную порцию бекона, — на другое.

— А ты понимаешь?

Он посмотрел на меня. Без улыбки, без самодовольства — просто посмотрел.

— Я знаю расписание каждого профессора, историю каждого артефакта в хранилище, родословную каждого студента на этом курсе и библиографию каждой книги в библиотеке Академии. — Пауза. — Кроме запретной секции. Туда меня пока не пускают.

— Пока?

— Я работаю над этим.

Где-то между его словами проскользнула тень — не улыбки, нет. Чего-то похожего. Тени тени улыбки. И я поняла: Майкл Эстер не был высокомерным. Он был другим. Так же, как я была другой в своей деревенской школе — только его инаковость выражалась не в магическом выбросе, а в том, что его мозг работал быстрее, чем у всех вокруг, и он давно перестал извиняться за это.

— Если тебе нужна будет информация, — сказал он, возвращаясь к книге, — спрашивай. Я знаю всё. Или почти всё. Разница несущественна.

— Скромность — твоя главная черта? — вырвалось у меня.

Майкл перевернул страницу.

— Нет. Точность.

Мэтт вернулся с двумя тарелками — яичница, бекон, тосты — и плюхнулся на скамью рядом со мной, по другую сторону от Майкла.

— О, ты уже познакомилась с нашей ходячей энциклопедией, — он кивнул в сторону Майкла. — Он уже рассказал тебе, сколько книг в библиотеке?

— Четырнадцать тысяч двести семьдесят три, — не поднимая глаз от книги, ответил Майкл. — Плюс триста сорок свитков в хранилище и неустановленное количество рукописей в запертой секции.

— Видишь? — Мэтт подмигнул мне. — Незаменимый человек. Особенно перед экзаменами. Мы его бережём.

— Вы меня используете, — поправил Майкл. — Это другое.

— Не слушай его. Мы его любим. Он просто не знает, что с этим делать.

Мэтт придвинул мне тарелку, и я начала есть — механически, почти не чувствуя вкуса, но понимая, что еда необходима. Яичница была горячей и вполне съедобной. Тосты — хрустящими. Чай — крепким, чуть горьковатым, но согревающим.

Пока я ела, Мэтт говорил. Он, кажется, просто не умел молчать — или не видел в этом смысла. Рассказывал о распорядке дня: первая пара — в девять, перерыв — в полдень, практические занятия — после обеда, свободное время — после шести. О профессорах: Клементина Хейз — теория магии, строгая, но справедливая; Феррон — контроль и подавление, бывший военный маг, «тип с лицом, будто лимон жевал всю жизнь»; Данара — алхимия, «обожает взрывы, и это единственное, что делает её предмет терпимым». О студентах: первый курс — тихие, второй — наглые, третий — их курс — «самый лучший, объективно и бесспорно», четвёртый — «считают себя богами, но мы их терпим».

Я слушала. Впитывала. Пыталась запомнить хотя бы половину.

Майкл время от времени вставлял поправки — точные, сухие, произнесённые не отрываясь от книги.

— Феррон не бывший военный маг. Он бывший инспектор Министерства.

— Какая разница, Майкл?

— Существенная. Военные маги подчиняются Генеральному штабу. Инспекторы — Отделу магического контроля. Разные структуры, разные полномочия, разные методы.

— Лив, видишь? Вот за это его и любят.

Я почти улыбнулась. Почти.

Зал постепенно наполнялся. Свободные места исчезали, гул голосов становился громче, и я начала различать отдельные группы — кто с кем сидит, кто с кем разговаривает, кто кого избегает. Школа есть школа, даже если в ней учат магии: те же альянсы, те же иерархии, те же негласные правила.

Одну группу я заметила раньше, чем осознала, почему заметила.

Они вошли в зал не как все — не поодиночке, не парами, не в беспорядочной толпе. Они вошли вместе, и пространство вокруг них было другим. Не пустым — нет, люди не расступались перед ними. Но воздух как будто становился плотнее. И зал чуть менял конфигурацию, чтобы освободить им место.

Их было четверо. Три парня и девушка. Все — в безупречной форме, носившие её так, словно форма была создана для них, а не они подстроились под неё. Они шли ко второму столу — к нашему столу — и по мере их приближения я заметила, как меняется атмосфера. Не страх — нет. Что-то другое. Внимание. Уважение, может быть. Или осторожность.

Девушка — высокая, с прямой спиной и медно-рыжими волосами, убранными в сложную причёску, — села первой. Рядом с ней — парень с широкими плечами и добродушным лицом, похожий на медведя, которого научили носить пиджак. Третий — невысокий, быстроглазый, с нервными руками — устроился напротив.

А четвёртый

Четвёртый остановился.

Он стоял в трёх шагах от меня — и я почувствовала его прежде, чем увидела. Это было странно и необъяснимо: ощущение, как будто температура в зале изменилась на долю градуса. Как будто магнитное поле сместилось. Как будто что-то внутри меня — тот самый гул, тихий, спящий — шевельнулся и приоткрыл глаз.

Я подняла голову.

Он был высокий. Заметно выше Мэтта, выше большинства людей в зале. Не просто высокий — статный, с той естественной, неприобретённой осанкой, которая бывает у людей, родившихся с сознанием собственного места в мире. Тёмные волосы — почти чёрные, густые, чуть вьющиеся у висков — были зачёсаны назад, открывая лицо, которое я могла бы назвать красивым, если бы это слово не казалось мне слишком лёгким для него. Оно было резким. Определённым. Высокие скулы, прямой нос, тяжёлая линия челюсти, тонкие, плотно сжатые губы. Ни мягкости, ни округлости — одни углы и линии, как чертёж.

Но глаза. Глаза были тем, что останавливало.

Тёмные. Настолько тёмные, что зрачок сливался с радужкой, и казалось, что ты смотришь не в глаза, а в два колодца, у которых нет дна. Не холодные — непроницаемые. Они ничего не отдавали. Ни тепла, ни холода, ни интереса, ни враждебности. Просто — ничего.

Он скользнул по мне взглядом. Одна секунда. Может, полторы. Так смотрят на предмет мебели, который кто-то переставил, — отмечают, но не придают значения. Его глаза прошли через меня, как свет через стекло, не задержавшись ни на мгновение.

И он сел. Через два места от меня. Не сказав ни слова.

Мэтт рядом со мной чуть напрягся — я заметила это по тому, как он выпрямился и как его улыбка стала на долю менее естественной. Майкл перевернул страницу книги с чуть большей резкостью, чем обычно.

— Кто это? — спросила я тихо, наклонившись к Мэтту.

Он проследил за моим взглядом. Вернулся ко мне.

— Аларик Вейнар, — ответил он. Тоже тихо. — пятый курс. Боевая магия и верховая езда. Капитан сборной Академии по конной выездке. Если в этом месте есть кто-то, кого можно назвать «местной элитой», то это он. Ну и его свита.

— Свита? — я покосилась на остальных троих.

— Линда Кейт, — Мэтт едва заметно кивнул в сторону рыжеволосой девушки. — Четвёртый курс. Боевая магия. Острая, как бритва, и примерно такая же дружелюбная. Рэй Гаррет — вон тот, здоровый, — медведь в пиджаке приветственно махнул кому-то через зал, — третий курс, добрый малый, но если Аларик скажет ему прыгнуть в пропасть, он спросит только «с какого края?». И Зак Пирс — мелкий, нервный — второй курс, но крутится среди старших. Ушлый, как крыса. Без обид крысам.

Я снова посмотрела на Аларика. Он ел — спокойно, размеренно, не участвуя в разговоре, который вели его спутники. Линда что-то рассказывала Рэю, жестикулируя. Зак смотрел в тарелку. Аларик смотрел в никуда — и это «никуда» каким-то образом было более присутствующим, чем любой взгляд.

— Он всегда такой? — спросила я.

— Какой?

— Такой отсутствующий.

Мэтт хмыкнул.

— Он не отсутствующий. Он избирательный. Аларик Вейнар разговаривает только тогда, когда считает это нужным, с людьми, которых считает достойными, о вещах, которые считает важными. Все остальные для него — фон.

— Звучит высокомерно.

— Может, и высокомерно. А может — просто Аларик. — Мэтт пожал плечами. — Он лучший наездник, которого Академия видела за последние двадцать лет. Его конь, Грейв — чистокровный мракоходец, между прочим, такие стоят целое состояние, — слушается только его. Ни одного проигранного турнира за три года. Ни одного. И дар у него — он понизил голос, — сильный. Серьёзно сильный.

— Сильнее моего? — я не знала, зачем спросила это.

Мэтт посмотрел на меня. Долго. Серьёзнее, чем я ожидала.

— Не знаю, — сказал он. — Честно — не знаю. Аларик свой дар контролирует. Полностью. С первого курса. Он никогда не терял контроль, ни разу. Но при этом я видел, как он на тренировке рассёк камень пополам — чистой магией, без оружия, без артефактов. Камень размером с этот стол.

Я промолчала.

Как будто услышав — хотя мы говорили тихо, почти шёпотом — Аларик повернул голову. Не ко мне. К чему-то за моим плечом. Его тёмные глаза прошли через пространство, задержались на секунду — и вернулись к тарелке.

Я выдохнула. Не заметив, что задерживала дыхание.

— Совет, — Майкл, оказывается, закрыл книгу. — Не пытайся привлечь его внимание. Это бесполезно. Половина девушек Академии пробовала.

— Я не пытаюсь—

— Я не сказал, что ты пытаешься. Я сказал — не пытайся. Превентивная рекомендация. — Он поправил очки. — Аларик Вейнар, согласно его собственным словам, ждет свою судьбу Что бы это ни значило.

— Ждёт свою судьбу? — я не удержалась от удивления.

— Дословная цитата, — подтвердил Майкл. — Произнесённая на втором курсе, когда Линда Кейт — которая тогда ещё не была частью его круга — спросила его, почему он отвергает каждую девушку, которая к нему подходит. Его ответ: «Потому что ни одна из них — не моя судьба. Я узнаю её, когда встречу».— Пауза. — С тех пор количество попыток не уменьшилось, но надежда значительно снизилась.

Мэтт фыркнул.

— Романтик в шкуре глыбы льда. Классика.

— Я бы определил это иначе, — сказал Майкл. — Но не буду.

Я отвела взгляд от Аларика. Что-то внутри меня — маленькое, невнятное, похожее не на мысль, а на тень мысли — шевельнулось и затихло. Я не стала за ним гнаться.

Завтрак закончился. Зал начал пустеть — студенты поднимались, подхватывали сумки, расходились. Впереди был первый учебный день, и для всех, кроме меня, это была рутина. Привычная, знакомая, обжитая.

Для меня — неизведанная территория.

Я вытащила из папки расписание — наконец-то — и впилась в него глазами.

Первая пара. Теория магических основ. Профессор Хейз. Кабинет тридцать четыре , западное крыло.

Западное крыло. Прекрасно. Где западное крыло?

— Тебе на теорию? — Мэтт заглянул через моё плечо. — Это рядом. Я покажу — мне по пути.

— Спасибо, — сказала я. Честно, от души. — За всё. За завтрак, за дорогу, за

— За компанию? — он улыбнулся. Той самой кривоватой улыбкой, от которой золотые искры в его глазах становились ярче. — Не за что, Лив. Все когда-то были новенькими.

Лив. Он назвал меня Лив. Не госпожа Рейн,- как ректор. Не Рейн,-как Майкл. Просто Лив.

Я не поправила его. Не захотела.

Мы вышли из зала. Майкл отделился у лестницы — ему в другую сторону, в библиотеку, «у меня свободная первая пара, и я намерен провести её с пользой»Мэтт довёл меня до двери кабинета тридцать четыре, остановился.

— Хейз строгая, но не злая, — сказал он. — Не спорь с ней, записывай всё, что говорит, и не пытайся колдовать на уроке — она этого не любит. — Он помолчал. — И Лив?

— Да?

— Если кто-то будет — он подобрал слово, — давить— приходи ко мне. Или к Майклу, если хочешь получить точную инструкцию по решению проблемы. Ко мне — если хочешь просто поговорить. — Ещё одна улыбка. — Ты не одна здесь. Ладно?

Я кивнула.

Он ушёл. Лёгкий, пружинистый шаг. Руки в карманах. Свистит что-то себе под нос.

Я стояла перед дверью кабинета и чувствовала что? Не спокойствие — до спокойствия было далеко. Но что-то. Маленькую, хрупкую, почти невесомую вещь, которая поселилась где-то между рёбрами и тихонько светилась.

Может быть, это была надежда.

Я открыла дверь и вошла.

Кабинет теории магии был полон. Тридцать с лишним студентов — третий и пятый курсы, мой курс и старшие, хотя для них это был не первый год обучения , а для меня — первый час, — уже сидели за столами. Полукруглое помещение, столы расположены амфитеатром, как в лекционном зале. Внизу — кафедра, доска — не обычная, а каменная плита, по которой сами собой ползли формулы и символы, мерцая мягким зелёным светом.

За кафедрой стояла женщина. Профессор Хейз.

Она была невозможно определённой. Невысокая, плотная, с прямой спиной и квадратными плечами. Серебристо-седые волосы убраны в пучок, такой тугой, что, казалось, он натягивал кожу на висках. Лицо — широкое, с крупными чертами и глубоко посаженными глазами цвета мокрого асфальта. Никакого макияжа. Никаких украшений. Только тот же серебряный значок-книга на лацкане тёмно-зелёного жакета.

Она увидела меня раньше, чем я успела сделать шаг внутрь.

— Рейн, — произнесла она. Голос был такой, каким произносят приговоры: ровный, весомый, окончательный. — Садитесь. Третий ряд, место у прохода.

Тридцать пар глаз повернулись ко мне.

Я прошла к указанному месту, глядя прямо перед собой. Не споткнулась. Не покраснела. Ну, почти не покраснела. Маленькая победа.

Аларик Вейнар сидел в последнем ряду. Я заметила это периферийным зрением — тёмные волосы, прямая спина, непроницаемое лицо. Он не посмотрел на меня. Вообще. Словно меня не существовало.

И хорошо, — подумала я. Так проще.

— Продолжим, — профессор Хейз развернулась к доске. — Теория магических основ, третий уровень. Тема: структура магического ядра и принципы канализации энергии. Рейн, — она не обернулась, — вам будет непонятна большая часть материала. Записывайте всё. Вопросы — после занятия. Не во время.

Я достала тетрадь. Чернильницу. Перо.

И начала писать.

Через два часа моя голова была полна — переполнена, раздута, как воздушный шар, готовый лопнуть — информацией, в которой я не понимала и половины.

Магическое ядро. Каналы. Потоки. Резонанс. Частоты. Энергетические контуры. Профессор Хейз говорила быстро, точно, безжалостно — и каждое её слово было камнем, ложившимся в стену, которую я пока не видела целиком. Я записывала всё. Механически. Не пытаясь осмыслить — на это не было времени. Просто — записывала.

Другие студенты кивали, задавали уточняющие вопросы, спорили о нюансах. Они понимали. Для них это была третья ступень лестницы. Для меня — первая, которую я даже не нащупала ногой.

Когда занятие закончилось и студенты потянулись к выходу, профессор Хейз окликнула меня:

— Рейн. Останьтесь.

Я осталась. Зал опустел. Профессор Хейз подошла ко мне — и остановилась, глядя сверху вниз. Вблизи я заметила, что её глаза — не просто серые. В них были крошечные вкрапления, как искры кремня.

— Вы не поняли ничего из того, что я говорила, — сказала она.

— Почти ничего, — призналась я. Врать ей казалось невозможным. Физически невозможным.

— Хорошо.

Я моргнула.

— Хорошо?

— Хорошо, что вы это признаёте. Большинство людей, попавших в вашу ситуацию, либо притворяются, что понимают, — из гордости, либо впадают в панику — из слабости. Вы не сделали ни того, ни другого.

Она помолчала. Потом — неожиданно — положила руку мне на плечо. Тяжёлую. Крепкую. Но не враждебную.

— Вам назначены дополнительные занятия по основам, — сказала она. — Трижды в неделю. По вечерам. Со мной. Мы начнём с нуля. С самого начала. Вам придётся работать вдвое — нет, втрое— больше, чем остальным. И вы будете чувствовать себя дурой. Долго. Может быть, несколько месяцев. Это нормально. — Она убрала руку. — Вопросы?

— Один, — сказала я. — Вы считаете, что я смогу догнать?

Профессор Хейз посмотрела на меня. Долго. Тем самым взглядом, которым она, вероятно, смотрела на каждого студента, решая, стоит ли он её времени.

— Я считаю, — сказала она, — что вопрос не в том, сможете ли вы. А в том, позволите ли вы себе.

Она развернулась и ушла.

Я сидела одна в пустом зале, с тетрадью, исписанной непонятными терминами, с головой, гудящей от информации, с руками, которые чуть-чуть светились под кожей.

Я посмотрела на свои ладони. На тусклое молочно-голубое сияние, пульсирующее в такт сердцебиению.

Потом сжала кулаки.

— Я позволю, — сказала я вслух. Пустому залу. Каменным стенам. Себе.

Стены не ответили.

Но мне показалось — только показалось, — что здание чуть вздрогнуло.

Или вздохнуло.

Остаток дня прошёл в тумане — не том, что клубился за окнами Лавиретти, а в моём собственном. Занятие по контролю с профессором Ферроном (Мэтт не соврал — лицо, как после пожизненной диеты из лимонов), практика по алхимии с Данарой (взрыв был только один, и небольшой), обед, ещё одна лекция. Я двигалась по расписанию, как по рельсам, держась за тетрадь и папку, как за спасательный круг.

Мэтт появлялся между занятиями — то с подсказкой, то с шуткой, то просто рядом, молча, с улыбкой, которая говорила: я здесь, если что

Майкл однажды материализовался у библиотеки, сунул мне в руки книгу — «Основы магической теории для начинающих. Издание адаптированное» — и исчез, не сказав ни слова.

На обложке, карандашом, мелким почерком: «Начни с главы третьей. Первые две — мусор.»

Аларик Вейнар прошёл мимо меня в коридоре. Дважды. Оба раза — не замедляя шага, не поворачивая головы, не показывая ни единого признака того, что заметил моё существование. Девушка с младшего курса — хорошенькая, черноволосая — попыталась заговорить с ним у лестницы. Он ответил что-то коротко, не останавливаясь. Девушка осталась стоять, глядя ему вслед с выражением, которое я узнала: смесь восхищения и обиды.

Странный человек.

Вечером, в комнате, я сидела за столом при свете магического светильника — он зажёгся сам, когда стемнело, слабым голубоватым огнём — и читала. Книгу Майкла. Главу третью, как он посоветовал.

«Магическое ядро — центр силы мага, расположенный, согласно классической теории, в области солнечного сплетения. Ядро формируется в момент рождения и определяет потенциал мага — его максимальную ёмкость, частоту, спектр. Ядро не может быть создано искусственно, усилено механически или передано от одного мага к другому. Оно уникально, как отпечаток пальца»

Я положила руку на грудь. Туда, где — если верить книге — находилось моё ядро.

Ничего. Никакого ощущения. Никакого гула.

Нет, подождите. Есть. Тихое. Очень тихое. Как дыхание спящего зверя в тёмной пещере.

Я убрала руку. Продолжила читать.

Пробуждение ядра — процесс, обычно происходящий в возрасте пятнадцати лет, в период гормональной перестройки организма. Пробуждение сопровождается спонтанными выбросами магической энергии, интенсивность которых зависит от ёмкости ядра. Чем мощнее ядро, тем сильнее выброс. Случаи позднего пробуждения — после шестнадцати лет — крайне редки и, как правило, свидетельствуют о наличии внешнего блокирующего фактора»

Я остановилась. Перечитала последнее предложение.

Внешний блокирующий фактор.

Что-то блокировало мой дар семнадцать лет? Что-то — или кто-то — не давало ему проснуться?

Я подумала о шкатулке. О тёмной деревянной шкатулке с символами, которая лежала рядом со мной, двухлетней.

Что в ней?

Дождь снова стучал по стеклу. Или это было не дождь. Может быть, это Лавиретти стучала — костяшками каменных пальцев по окну моей комнаты.

Я закрыла книгу. Легла в кровать. Натянула одеяло.

На подоконнике, прислонённый к стеклу, стоял медальон с двумя лицами.

Мама. Папа. Я здесь. Я справлюсь. Я обещаю.

Глаза закрылись. Тело — вымотанное, тяжёлое, чужое — провалилось в матрас.

И перед тем как сон забрал меня, я услышала снова. Тихо. Далеко. Как шёпот из-под воды.

Лив

На этот раз я не вскочила. Не открыла глаза.

Я просто прошептала в темноту:

— Кто ты?

Темнота не ответила.

Но гул внутри — тот самый, терпеливый, ждущий — пульсировал чуть громче.

Чуть ближе. Чуть теплее.

И с этим теплом я уснула.

Глава 4 Свободный день

Солнце. Настоящее, живое, наглое солнце — не то бледное пятно за тучами, которое я видела сквозь окно экипажа, а полноценное, рыжее, летнее солнце, от которого камень Лавиретти наконец-то перестал выглядеть как надгробие и стал похож на замок. Старый, мрачный, но замок — с тёплыми стенами, в которых можно жить.

Я проснулась от света. Не от звонка — звонок, видимо, тоже решил взять выходной — а от солнечного луча, который пробился сквозь узкое окно и лёг мне прямо на лицо. Тёплый. Настойчивый. Как кот, который требует внимания.

Я лежала, щурясь, и слушала. Тишина. Не мёртвая, не давящая — просто тишина утра, в котором ещё никто не проснулся. Птицы за окном — настоящие птицы, не вороны и не голуби, а какие-то мелкие, юркие, с трелями, похожими на серебряные бусинки, рассыпанные по воздуху.

Я села на кровать. Посмотрела на руки.

Никакого свечения. Никакого гула. Только обычные ладони — бледные, с тонкими пальцами, с обломанным ногтем на мизинце. Обычные руки.

Хорошо.

Я встала, умылась — вода из умывальника сегодня была почти тёплой, и я заподозрила, что Академия реагирует на погоду, — оделась, заплела волосы в косу и вышла из комнаты.

Коридор северного крыла заливало солнцем. Оно падало через высокие окна косыми золотыми полосами, и пылинки в воздухе — их здесь всегда было много, камень любит пыль — кружились в этих полосах, как крошечные звёзды. Стены, вчера серые и холодные, сегодня были тёпло-медовыми. Даже символы на дверях — капли, слёзы, спирали — казались менее зловещими при дневном свете.

Я спустилась по винтовой лестнице и пошла на запах.

Хлеб. Корица. Что-то жареное — бекон, кажется. И кофе. Настоящий кофе, не тот горький отвар, который мне приносили вчера.

Кухня

Я толкнула дверь — ту самую, тяжёлую, с железной ручкой — и оказалась в тепле, шуме и запахах. Эгнис стояла у плиты, в том же фартуке размером с парус, и помешивала что-то в огромном котле. Марго сидела за длинным столом, подперев щёку кулаком, и лениво листала какой-то журнал. А Мэтт

Мэтт стоял у окна, держа в одной руке кружку, а в другой — булочку, от которой он уже откусил половину. Солнце падало ему на лицо, и я впервые заметила, что у него есть веснушки — много, по всему носу и щекам, рыжеватые, почти незаметные в тени, но сейчас, на свету, они делали его лицо открытым, мальчишеским, совсем не похожим на того уверенного парня, который вчера вёл меня по коридорам.

— Лив! — он увидел меня первым и махнул булочкой. — Садись, садись. Эгнис сегодня превзошла саму себя. Я не знаю, что она туда положила, но это незаконно вкусно.

— Это секрет, — Эгнис не обернулась. — Если скажу — придётся вас убить.

— Справедливо, — Марго перевернула страницу. — Привет, Лив. Как спалось?

— Неожиданно хорошо, — призналась я, садясь на лавку. — Солнце. Тишина. Никаких голосов из-под воды.

Марго подняла глаза от журнала. Быстро, оценивающе — та самая осторожность, которую я видела вчера.

— Голоса? — переспросила она.

— Ничего, — я поспешно взяла кружку, которую Мэтт поставил передо мной. — Просто привыкаю к зданию. Оно шумит по ночам.

Мэтт и Марго переглянулись. Коротко. Я заметила, но сделала вид, что нет.

— Лавиретти шумит всем, — сказал Мэтт легко. — Не только тебе. Я на втором курсе полгода думал, что в подвале живёт призрак. Оказалось — водопровод. Старый.

Эгнис поставила передо мной тарелку: яичница, бекон, тосты, и что-то ещё — маленькие золотистые лепёшки, пахнущие мёдом и чем-то травяным.

— Ешь, — сказала она, проходя мимо. — Худая, как жердь. Тут не кормят нормально, я знаю.

Я не стала спорить. Еда была великолепна.