Воспоминания о былом солнце

Александра Лазаренко

Воспоминания о былом солнце

Глава 1. Небесный источник

Изнуренная немилосердной жарой, великая Намиб, наконец, вздохнула с облегчением. Необъятные груди ее барханами поднялись навстречу багровеющему небу, и устало опустились в титаническом выдохе. Раскаленное докрасна солнце медленно потонуло в золотых песках. На смену зною в пустыню пришла долгожданная прохлада.

Вдали, потревоженные Солемом, игривым летним ветром, протяжно запели пески. Их низкий печальный голос всегда пугал Ун. Они гудели, точно сотня труб, заставляя нутро мелко вибрировать, а кожу покрываться мурашками.

Девочка, не спуская глаз с песчаных холмов, приникла к бедру Бабушки. Та прижала к себе Ун сухой смуглой рукой и тихо проговорила:

– Это просто дюны, песчинка моя. Дюны и ветер, только и всего.

– Хинам говорит, что это воют наснасы, бродящие по Намиб в поисках добычи.

– Наснасы? – Бабушка, нахмурившись, посмотрела на Ун. – Что за звери такие?

– Это не звери, это шайтаны. Они как люди, но их только половина... Одна рука, одна нога, пол головы. От этого они очень злые и всех на свете ненавидят. Хинам рассказывал, что наснасы могут убить человека одним прикосновением, представляешь?

– Вот Хинам выдумщик! – рассмеялась женщина и потрепала упругие темные кудри внучки. – Он просто пугает тебя, глупышка.

Ун насупилась и отпустила Бабушкину ногу.

– Хинам врать не будет! Он столько всего видел в жизни! Не удивительно, в три сотни-то лет…

– Старый лгун... Ему еще и шестидесяти нет, – Ба вытащила из складок синей рубахи глиняную чашку и подставила ее под сверкающую нить воды, что тянулась свыше прямиком из безоблачного неба. Последние лучи солнца, точно бисер, нанизывались на нее яркими искрами. Ниспадал же источник в черное жерло колодца, выложенное желтоватым известняком. – На, попей, – она протянула миску девочке. Та вцепилась в нее тонкими пальчиками и сделала несколько жадных глотков.

– Прохладная, – Ун довольно причмокнула губами.

– Источник все слабее и слабее. Помню времена – он был толще верблюжьей шеи, а колодец всегда полным. Сейчас же… – Бабушка толкнула стоящее на краю каменного оголовка ведерко. Оно с грохотом полетела вниз. Юкковая веревка, привязанная одним концом к ручке, а вторым к вбитому накрепко в известняк стальному кольцу, натянулась. Ун с удивлением взглянула вниз. Во влажном полумраке она разобрала крохотную тень ведра и всполохи догорающего заката на непотревоженной глади.

– Не достало! – воскликнула девочка. – А в прошлый раз веревки хватило!

Ба беспокойно пожевала сухие губу.

– Да уж, – растерянно пробормотал она. Подрагивающими пальцами женщина распутала тугой узел, после чего обмотала освободившуюся веревку вокруг руки. Перегнувшись через нагретый дневным маревом край колодца, Ба свесилась вниз. Послышался шлепок ведра о воду.

Ун обхватила ее со спины:

– Не упади только!

Бабушка закряхела и с трудом выпрямилась. Осторожно она начала вытягивать веревку из колодца. Ун слышала мелодичный перезвон капель, срывающихся со дна ведра. Когда показалась над жерлом колодца ручка, девочка схватила ее, с натужным стоном вытащила сосуд и плюхнула его на песок.

В ведре плескалась мутно-коричневая вода. Взвесь была настолько плотной, что нельзя было различить дно. Глядя на грязную гладь, Ун почувствовала, как живот скрутило неясной тревогой.

– Вода все хуже, – покачала головой Ба.

– Что это значит? – девочка подняла на нее блестящие от беспокойства глаза.

Бабушка нервно моргнула и натянула на худое морщинистое лицо улыбку.

– Пока не знаю, – бодро ответила она. – Чего загадывать? Дальше будет видно. Вдруг через неделю источник снова оживет?

Ун уловила в голосе Ба еле заметную дрожь. От этого стало еще неспокойнее, но внучка все же улыбнулась в ответ.

– Пойдем уже? Скоро совсем стемнеет.

Бабушка освободила ведро от веревки, которую затем вновь привязала к кольцу, и ухватила обмотанную старой тряпицей ручку.

– Пойдем. А то вдруг в сумерках к нам подкрадутся наснасы.

Ун подпрыгнула на месте вспуганной козой и суетливо припустила за родительницей.

***

Они вступили в кишлак, когда солнце окончательно нырнуло за бархатистые дюны. Непроглядно-черные тени, до того тянувшеся к востоку, ныне исчезли, сумерки обратили мир из яркого и контрастного в приглушенно-серый. Люди, прячущиеся днем от иссушающей жары в глинобитных угловатых жилищах, смогли наконец выбраться на воздух. Приодетые мужчины пестрой вереницей потянулись к храму на вечернюю молитву, женщины же торопливо принялись за домашние дела. То тут, то там зазмеился к нарождающимся звездам едкий дымок очагов. Нос защипало от запахов жженой пустынной колючки и кизяка. Заблеяли тощие козы в ожидании дойки, у источника очертилась тоненькая строчка водоносок.

Ун старалась не отставать от Бабушки, которая неспешно брела по пыльным улочкам кишлака, время от времени перекладывая ведро из одной руки в другую. Наконец, они пересекли селение и остановились у своего жилища. Перед ними, прямиком из песка, выросла серая громадина древних развалин. Уцелело немногое: центральный купол некогда величественного здания обрушился, образовав в контуре каменных стен подобие внутреннего дворика, а из двух остроконечных минаретов выстоял только один. От второго же осталась невысокая круговая кладка и поднимающаяся в никуда винтовая лестница.

Бабушка с внучкой обосновались в выжившей башенке. Обвалившийся зал им удалось частично расчистить от обломков и песка. Там они устроили загон для нескольких пятнистый коз, которые сейчас в нетерпении выглядывали в стрельчатое окно с остатками витражей. Животные, завидев хозяек, требовательно замекали.

Ба отодвинув истрепавшийся гобелен, служивший занавеской на входе, прошла к козам и вылила мутную воду в бурое глиняное корыто. Ун же направилась прямиком в минарет. Девочка целый день, прячась от испепеляющего солнца в тени баранов, пасла скотину. Теперь же пришло время спокойно отдохнуть в прохладе каменной башни.

Ун по привычке провела пальцами по резному косяку у входа. Извилистым узором вокруг двери протянулась древняя вязь. О чем говорилось в завитках, искусно выточенных рукой мастера, никто уже и не помнил. Но Ба упоминала, как ей рассказывала ее Ба, а той ее, о том, что это древний оберег охраняющий от скитающихся по пустыне шайтанов. И Ун верила в это. Дома ей всегда было спокойно, точно в объятиях матери, которую она помнила едва ли. О ней мало что сохранилось в памяти девочки, но запах молока и дыма, тепло и чувство безграничной безопасности снилось ей порою до сих пор.

Дверь за спиной закрылась, и Ун тут же погрузилась в тишину и полумрак минарета. Крики коз, еле слышный напев Бабушки, взявшейся за дойку, гомон кишлака – все вмиг стихло, точно отрезанное наточенным ятаганом. Только шелест теплых перьев ветра сквозь разбитое окно над головой да стук собственного сердца.

Взгляд тут же уперся в истрепанный и выцветший на солнце пухлый заплечный мешок, притулившийся на нижних ступеньках лестницы. Завтра на закате Ба уходит в Бат-Яффо – город в паре недель пути. В суме у нее две сотни горстей рубинового песка, который родительница понесет на местный рынок.

Время, когда Бабушка уходит торговать – страшное время. Ун прекрасно знала, какой жестокой может быть великая Намиб. Порой девочка ночи напролет просиживала на верхней террасе минарета, вглядываясь в безмятежную даль пустыни, недвижимую под синевой луны. Она не смыкала глаз в надежде увидеть одиноко бредущую средь складок дюн родную фигурку. Казалось, стоило только смежить веки, как с Ба непременно что-то случится.

Ун с ненавистью пнула мешок. Тот накренился, и из разъехавшейся горловины тонкой струйкой потянулся сверкающий алыми искрами песок.