Дом над маслиновой рощей

Совесть настигла его уже в машине, на выезде из Ларго Сан-Сальваторе, когда белые стены старого города ещё отражались в зеркале заднего вида. Совесть — или её суррогат, воспитанный годами «правильной» жизни, — нашёптывала: «Ты едешь выслеживать женщину, которую видел два раза в жизни и которая даже не знает твоего имени. Что ты творишь? Остановись. Ещё можно повернуть. Ещё можно поехать в настоящую библиотеку, книжную лавку и вернуться в настоящий субботний день, где всё предсказуемо, честно и серо».

Он не повернул.

Вместо этого свернул на старую дорогу, ведущую из Монополи к побережью, туда, где каменистые поля сменяются масличными рощами, а воздух становится всё гуще от соли и нагретой за день земли. Утреннее солнце только начинало набирать силу, но свет уже был таким, какой бывает только здесь, на юге: бело-золотым, плотным, словно в него подмешали мёд. Окна машины были открыты, и ветер — тот самый, с которым он уже мысленно делил её, — врывался в салон, трепал волосы, нёс запахи: сухой травы, дрока, пыли, разогретого асфальта.

Дорога пошла вниз, петляя между старыми каменными оградами, за которыми серебрилась листва маслин. Стволы — узловатые, древние, причудливо изогнутые, как будто каждое дерево застыло в танце, — отбрасывали короткие резкие тени. Он проехал поворот, о котором говорил официант, и сбросил скорость. «Там ещё тропинка к пляжу». И точно: справа, у развилки, от асфальта отходила узкая грунтовка, почти не видная за кустами олеандра. Он припарковался на обочине, заглушил мотор и вышел.

Тишина пронзает слух. Не городская тишина — плотная, прерываемая гулом машин, — а совсем другая: наполненная звуками, которые не нарушают покой, а входят в него. Стрекот цикад — то затихающий, то взрывающийся с новой силой. Шелест ветра в оливах. Где-то далеко, снизу, ритмичный шёпот прибоя. Он постоял минуту, привыкая, — и пошёл вниз по тропе.

Тропа была старой, выбитой в каменистой почве, но сейчас она выглядела почти заброшенной. Сухая трава цеплялась за штанины. Слева и справа из камней торчали пучки каких-то цепких цветов — мелких, бело-розовых, пахнущих мёдом и перцем. Воздух слоился: вверху — сухой, горячий, пропитанный солнцем; снизу, от моря, тянуло прохладной влагой, и эти два потока смешивались на коже, оставляя ощущение лёгкой, невидимой дымки.

Он спускался, и с каждым шагом «она» — та, воображаемая, фантомная — становилась всё более реальной. Он почти видел, как она идёт здесь: в лёгких сандалиях, или вовсе без обуви, той же тропой, задевая плечом те же ветки, вдыхая тот же перечный запах. Он замедлил шаг, как будто хотел синхронизироваться с её ритмом.

Тропа сделала последний поворот, и пляж открылся.

Внутри у него всё стихло.

Это было то самое место. Он узнал его сразу, хотя никогда здесь не был. Узкая полоса песка, бледного, почти белого, вперемешку с гладкой круглой галькой — серой, зеленоватой, розоватой, как будто море веками обтачивало здесь драгоценные камни. Скалы по бокам — серо-охряные, выщербленные, поросшие сухим кустарником. А впереди — море. Не то море, что на открытках, — ярко-синее, глянцевое, — а живое, дышащее, цвета индиго, тронутого утренней дымкой, с белыми нитками пены у самого берега.

Никого.

Пляж был пуст. Абсолютно, совершенно пуст — только чайка сидела на большом плоском камне у воды и смотрела вдаль, почти по-человечески задумчиво. Он выдохнул — и только сейчас понял, что всё это время шёл, не дыша.

Спустившись на песок, он сделал несколько шагов к воде и остановился ровно на том месте, где в его фантазиях стояла она. Повернулся лицом к морю. Ветер здесь был сильнее, плотнее, он обнимал сразу, без предупреждения, — и он вдруг понял, что значит «позволять ему это делать и не сопротивляться». Просто стоять. Просто принимать.

Теперь он знал. Это место существует. Она здесь ходит. Дышит этим воздухом. Смотрит на эту воду.

И тогда в нём родилась новая мысль — сперва лёгкая, как тень облака, но быстро набирающая вес. Поселиться поближе. Найти дом или хотя бы маленькую квартирку — где-нибудь на склоне, откуда видно этот пляж или хотя бы край моря. Чтобы наблюдать. Не вторгаться, нет — только видеть. Знать, когда она приходит. Знать, когда она уходит. Быть частью этого пейзажа так близко, как только возможно, не разрушая его.

Мысль была безумной. И практичной одновременно. Жене можно объяснить — необходимостью уединения для работы над диссертацией, которую он давно обещал кафедре и, которой хотел заняться в академе. Аренда небольшого кабинета или домика у моря, где ему «лучше думается». Она не станет спрашивать слишком много; она привыкла к его периодам замкнутости, к его вечной потребности в тишине, к тому, что он иногда исчезает в библиотеках на целые дни.

А он… он будет жить на два дома. В одном — муж, в другом — жрец невидимого культа.

Он снова прошёлся взглядом по склону. Где-то там, наверху, среди зелени и белых камней, прятался её дом — о котором говорил официант. Может быть, из его окон видно тот самый камень, на котором сейчас сидит чайка.

Вина снова подала голос — тихо, почти жалобно: «Ты вторгаешься. Ты обманываешь. Ты становишься тем, кого сам бы презирал». Но голос этот звучал уже приглушённо, как радиоволна, которую глушит более мощный сигнал. Потому что в груди, прямо под сердцем, пульсировало совсем другое — сильное, горячее, почти ликующее: «Я здесь. Я нашёл. Я буду ближе».

Он развернулся и пошёл обратно к тропе. Чайка проводила его взглядом. Цикады затихли на секунду и завели снова. Море продолжало дышать за спиной.

Возвращаться к машине, к «библиотеке и книжной лавке», к разговору с женой о том, как прошла его поездка, — всё это казалось теперь невыносимо плоским, как сцена из чужого, скучного спектакля. Он уже знал: скоро он сюда вернется.

А ещё он знал: нужно искать дом.

Глава 6. Дом Джанни Палумбо

Он вернулся с пляжа другим человеком.

Не то чтобы он сам это осознавал — скорее чувствовал, как меняется внутренняя оптика. Субботний день, ещё утром казавшийся прозрачным и предсказуемым, теперь был полон тайных смыслов. Жена спросила, как съездил. «Хорошо, — ответил он, — но интересных книг не оказалось. Зато нашёл одно место. Тихое, у моря. Там так хорошо думается». Она кивнула, не вникая: у него, вечно какие-то «места, где хорошо думается». Она давно к этому привыкла.

Да, он был преподавателем философии, профессором. Не светилом мирового масштаба, но уважаемым человеком, в своих кругах: пара монографий, несколько десятков статей в научных журналах, которые читали человек сорок по всему миру. Этого хватало на скромную, но достойную жизнь, на статус «интеллектуала», на приглашения на конференции, где он пил кофе с такими же усталыми людьми и говорил о вещах, которые давно перестали его волновать. Здесь, в Монополи, ему было всё равно. Философия была не профессией даже, а способом существования: вечное всматривание, вечное переложение реальности на концепции, вечный поиск смысла там, где его, возможно, никогда и не было. Иногда он думал, что именно это и отдалило его от жены — не переезд, не быт, а то, что она жила в мире реальных вещей, а он всё время искал за ними что-то ещё.

Теперь он нашёл. Или, вернее, она нашлась.

В понедельник, едва проводив жену на рынок, он снова сел в машину и поехал в сторону побережья. На этот раз он не стал спускаться к пляжу — свернул раньше, в просёлок, который, петляя между оливами и сухими каменными оградами, вёл к верху склона. Ему нужно было найти место, откуда видно море. И, если повезёт, — дом.

Просёлок вывел его к маленькой площади — даже не площади, а просто расширению дороги перед старой церквушкой Сан-Рокко, белёной, с облупившейся голубой дверью и крошечной колокольней, похожей на игрушечную. Рядом, приткнувшись к церковной стене, ютился бар — «Bar dello Sport», судя по выцветшей вывеске. Хотя спортом здесь, очевидно, интересовались мало. Под навесом стояли три пластиковых столика и стул, на котором дремал пёс неопределённой породы — рыжеватый, с седой мордой и выражением лица, полным философской скуки.

Припарковавшись, он вошёл внутрь.

Внутри было темновато и прохладно. Пахло кофе, старым деревом и чуть-чуть анисом — тем самым ликёром, который здесь, на юге, пьют в любое время суток. За стойкой стоял мужчина лет шестидесяти — седые усы, рубашка с коротким рукавом, руки, привыкшие к работе. Он неторопливо протирал стеклянную витрину с корнетто, уже наполовину опустевшую.

— Buongiorno, — поздоровался герой. — Кофе, пожалуйста.

Пока старик возился с машинкой — старой, медной, рычащей на весь бар, — герой обвёл глазами помещение. Стены были увешаны выцветшими фотографиями местной футбольной команды, парой чучел рыбы и календарём трёхлетней давности. В углу, на шатком столике, лежала стопка газет и старый телефонный справочник. Никакого интернета, никакой суеты. Место, где время остановилось в тот самый момент, когда его перестали замечать.

— Вы не местный, — сказал старик, ставя перед ним чашечку. Это был не вопрос.

— Нет. Из Турина. Но теперь живу в Монополи.

Старик кивнул с тем вежливым равнодушием, с каким на юге относятся к приезжим, — не осуждая, но и не требуя продолжения.

— Я, собственно, ищу дом, — продолжил герой, отпивая кофе. — Небольшой. Чтобы тихо, чтобы никто не мешал. И чтобы вид на море. Где-нибудь здесь, на склоне. Может, кто-то сдаёт?

Старик задумался. Поскрёб усы. Потом повернулся к двери, ведущей в подсобку, и крикнул:

— Мария!

Из подсобки вышла женщина — явно его жена, такая же немолодая, в фартуке, с лицом, на котором читалась смесь природной приветливости и многолетней привычки командовать. Она вытерла руки о фартук и вопросительно уставилась на гостя.

— Синьор ищет дом, — пояснил старик. — С видом на море.

— С видом на море, — повторила Мария задумчиво, и в её голосе прозвучало что-то вроде уважения: запрос был не из дешёвых. — Надолго?

— Как получится. Может, на месяц. Может, на полгода. Мне нужно место для работы. Уединённое.

Мария переглянулась с мужем — тот самый быстрый, почти незаметный обмен взглядами, какой бывает у людей, проживших вместе сорок лет, — и сказала:

— Есть дом. Дом Палумбо. Старый Джанни Палумбо умер два года назад, а дети его всё не едут. Синьора Роза, его сестра, присматривает, но ей тяжело. Она, может, и сдала бы.

— Он на самом склоне, — добавил старик, оживляясь. — Терраса, внизу масличная роща, а за ней — море. Вид хороший. Только дом старый, без ремонта. Удобства не новые. Вам, синьор, может, не подойдёт.

— Мне подойдёт, — сказал он слишком быстро. — А где найти синьору Розу?

Мария снова вытерла руки, хотя они были уже сухие, и махнула в сторону двери:

— Через два дома от церкви. Там ещё герань на окне, красная.

Он допил кофе, расплатился, оставив щедрые чаевые, и уже у двери, как будто вспомнив что-то неважное, обернулся:

— Кстати. Я тут видел женщину… художницу. Она, кажется, тоже где-то здесь живёт. Рисует, да?

Старик и Мария снова переглянулись. Мария чуть поджала губы — не осуждая, но с тем оттенком осторожности, который бывает у жителей маленьких городков, когда речь заходит о ком-то «не совсем здешнем».

— наверное, синьора Л., — сказала она, называя только первую букву, как называют человека, которого уважают, но не хотят лишний раз тревожить. — Она тут живёт, да. Дом с синими ставнями, дальше по дороге. Хорошая женщина. Тихая. Но она не очень… — Мария замялась. — Она не очень любит, когда к ней приходят. Вы уж, синьор, если увидите её, лучше не беспокойте.

— Я и не собираюсь, — сказал он и сам почти поверил в это.

Через десять минут он уже стоял на пороге дома синьоры Розы — крошечной старушки в чёрном платке, которая встретила его с тем же самым недоверчивым прищуром, что и все местные. Но когда он объяснил, что он преподаватель философии, ищет тихое место для работы и что Мария из бара сказала про дом Палумбо, взгляд её смягчился.

— Преподаватель философии, — повторила она задумчиво, словно пробуя слово на вкус. — У нас тут преподавателей до этого не было. Только художница одна, дальше живёт. Ну пойдём, покажу.

Дом стоял на самом краю склона — старый, каменный, с плоской крышей и террасой, увитой засохшей бугенвиллией. Внутри пахло пылью, сухим деревом и морем. Две комнаты: спальня с продавленной, но ещё крепкой кроватью, и гостиная с большим окном, выходящим прямо на море. Мебель старая, из тёмного дерева, покрытая выцветшими кружевными салфетками. На стене — олеография Мадонны с Младенцем. В кухне — медная утварь и плита, которой, судя по всему, не пользовались со времён покойного Джанни.

Но главное — окно. Огромное, от пола до потолка, с деревянными ставнями, выкрашенными когда-то в зелёный. Из него открывался вид ровно на тот самый пляж. Узкая полоса песка, плоский камень, на котором в тот раз сидела чайка, и море — бесконечное, дышащее, живое. Он стоял у окна и не мог отвести глаз. Тропинка, по которой она спускается к воде, была видна почти целиком.

— Сколько вы хотите? — спросил он, не оборачиваясь.

Синьора Роза назвала сумму — смешную, почти символическую. Он согласился сразу, даже не попытавшись торговаться. Отсчитал купюры за два месяца вперёд и получил в ладонь старый железный ключ — холодный, тяжёлый, как обещание.

Когда он вышел на террасу, солнце уже начало клониться к закату, заливая склон медовым светом. Внизу, под оливами, тропинка была пуста. Но теперь он знал: он будет здесь. Будет смотреть в это окно и ждать, когда на тропе появится она — одна, с лёгкой сумкой или блокнотом для набросков, и спустится к воде.

Внутренний голос умолк. Только сердце билось ровно и сильно — как будто он наконец-то сделал то, для чего был рождён.

Глава 7. Ключ от мечты

Он вёл машину медленнее обычного, опустив стекло, и тёплый вечерний воздух, всё ещё пахнущий пылью и нагретой за день хвоей, задувал в салон, но не остужал того жара, что поселился у него под сердцем. Ключ был холодный, железный, с бороздками, чуть тронутыми ржавчиной. Он сжимал его в левой руке, пока правая держала руль, и этот холод был единственной реальной вещью во всём мире. Всё остальное — дорога, оливы за окном, закат, заливающий склон оранжевым, — казалось декорацией.

Дом. У него есть дом. С окном на её тропу.

Мысль эта была до того огромной, что он не мог вместить её целиком. Приходилось разбивать на маленькие, почти бытовые кусочки: нужно будет купить простыни. И кофе. И новую лампу — та, что в гостиной, слишком тусклая. И проверить, работает ли плита.

И сказать жене..

Вот этот кусочек в горле застревал. Не потому что он боялся — он уже знал, что скажет, — а потому что сама необходимость лгать, пусть даже полуправдой, отдавала горечью. Но выбора не было. Вернее, выбор был, но он был сделан не сегодня. Он был сделан еще на террасе «Il Glicine».

Жена была на кухне, когда он вошёл. Она стояла спиной к двери, помешивая что-то в кастрюле, и вполоборота слушала подкаст — итальянский, что-то о местной политике, голоса, спорящие вполголоса из телефона на столешнице. Пахло чесноком, помидорами и базиликом — простой, земной, уютный запах, который раньше вызывал у него чувство покоя, а теперь резанул чем-то чужим.

— Я вернулся, — сказал он, кладя ключи на стол. Не тот ключ, конечно, — ключ от их квартиры.

— Вовремя, — отозвалась она, не оборачиваясь. — Ужин почти готов.

Он сел на табурет у кухонного островка и смотрел на её спину. Прямые волосы, простое домашнее платье, знакомые до последней складки плечи. Она была красива — до сих пор, в свои сорок с небольшим, — но красота эта была для него теперь как старая картина, которую знаешь наизусть и перестаёшь замечать.

— Мне нужно поговорить, — сказал он.

Она выключила подкаст и повернулась.

— Звучит серьёзно.

— Да нет, — он постарался улыбнуться. — Не серьёзно. Скорее… личное.

Он рассказал ей. Не соврал почти ни в чём. Он действительно устал от города — это было правдой. Ему действительно нужно больше уединения для работы — написание диссертации требовало сосредоточения, а мысли разбегались, и он чувствовал, что в четырёх стенах их просторной, но всё же общей квартиры ему не хватает какого-то внутреннего вакуума, в котором рождаются слова. Он нашёл дом — недалеко от побережья, старый, но с прекрасным видом, и очень дёшево, и уже снял его на пару месяцев. Он будет ездить туда работать. Иногда оставаться на ночь, если засидится допоздна. Ничего особенного. Просто студия. Просто пространство.

— Ты мог бы и здесь работать, — сказала она без упрёка, но и без восторга. — У нас шесть комнат.

— Знаю. Но это другое. Там — другое.

Она помолчала. Помешала соус. Потом пожала плечами — тем самым жестом, который он знал двадцать лет.

— Если тебе так нужно, конечно. Только не загоняй себя. Ты всегда, когда садишься за научную работу или статью, становишься сам не свой.

Он выдохнул. Остатки совести пискнули — тонко, жалобно, — но тут же затихло, убаюканное тем, что он сказал правду. Почти.

— Спасибо, — сказал он. — Я правда это ценю.

Она повернулась обратно к плите, и разговор кончился. Так просто. Так буднично.

И от этой простоты ему стало хуже, чем если бы она закатила скандал.

На следующий день, в послеобеденный зной, когда город затих и даже цикады взяли паузу, он впервые открыл дверь дома Палумбо своим ключом.

Замóк поддался с глухим, неохотным щелчком, и дверь отворилась внутрь, впуская его в запах пыли, старого дерева, сухой травы и моря. Он вошёл медленно, почти торжественно, как входят в храм.

Внутри всё было так же, как вчера, — и совсем иначе, потому что теперь это было его. Продавленная кровать с железной спинкой, кружевные салфетки, олеография Мадонны. Он обошёл две комнаты, провёл пальцем по столу, понюхал пустую сахарницу — она пахла временем. Но все эти детали не имели значения. Имело значение только окно.

Он подошёл к нему.

Окно было большим, старым. Он распахнул створки — и море ворвалось в комнату. Не вода, нет, — до пляжа было метров триста вниз по склону, — но свет, воздух, шум. Шёпот прибоя, ритмичный и далёкий, как дыхание спящего великана. Запах соли и разогретой гальки. И вид — тот самый вид, из его фантазий.

Он сел на старый деревянный стул у окна и словно растворился в этом виде, в этом свете, в этом ожидании.

Тропа была пуста. Пляж был пуст. Но это не имело значения — пока. Теперь у него было место. Теперь у него была позиция. Он мог сидеть здесь часами, день за днём, и ждать. Не вторгаться — просто видеть.

Он вдруг поймал себя на том, что улыбается. Улыбка была странной — не радостной, не возбуждённой, а почти умиротворённой. Как будто он наконец нашёл точку равновесия между реальностью и наваждением. Между мужем, который вернётся вечером в Ларго Сан-Сальваторе, и тем, кто сейчас сидит у окна, сжимая в кармане старый железный ключ.

Он не знал, когда она придёт. Может, сегодня. Может, завтра. Может, через неделю. Но он мог ждать. Ждать, вглядываться в тропу и — быть может. Впервые в жизни — просто быть.

Гла