Дом над маслиновой рощей

Не подойти. Не заговорить. Просто увидеть. Просто подтвердить, что это существует не только в его голове. Что она действительно ходит туда, на этот пляж, одна, и смотрит на море.

Мысль была опасной, но он уже не мог ей противиться.

Глава 5. Ее тропа

Утро субботы началось снова с лжи.

Он сказал жене, что хочет съездить в сторону Бари — посмотреть кое-какие редкие издания в книжной лавке, заодно, может, заглянуть в библиотеку. Слова выходили сами — ровные, обыденные, ничем не выдающие той бурлящей смеси из стыда и предвкушения, что колотилась у него в горле с самой ночи. Жена, ещё сонная, кивнула, что-то пробормотала о том, чтобы он вернулся к обеду, и перевернулась на другой бок. Он поцеловал её в висок — привычный, нежный, почти машинальный жест — и вышел.

Совесть настигла его уже в машине, на выезде из Ларго Сан-Сальваторе, когда белые стены старого города ещё отражались в зеркале заднего вида. Совесть — или её суррогат, воспитанный годами «правильной» жизни, — нашёптывала: «Ты едешь выслеживать женщину, которую видел два раза в жизни и которая даже не знает твоего имени. Что ты творишь? Остановись. Ещё можно повернуть. Ещё можно поехать в настоящую библиотеку, книжную лавку и вернуться в настоящий субботний день, где всё предсказуемо, честно и серо».

Он не повернул.

Вместо этого он свернул на старую дорогу, ведущую из Монополи к побережью, туда, где каменистые поля сменяются масличными рощами, а воздух становится всё гуще от соли и нагретой за день земли. Утреннее солнце только начинало набирать силу, но свет уже был таким, какой бывает только здесь, на юге: бело-золотым, плотным, словно в него подмешали мёд. Окна машины были открыты, и ветер — тот самый, с которым он уже мысленно делил её, — врывался в салон, трепал волосы, нёс запахи: сухой травы, дрока, пыли, разогретого асфальта.

Дорога пошла вниз, петляя между старыми каменными оградами, за которыми серебрилась листва маслин. Стволы — узловатые, древние, причудливо изогнутые, как будто каждое дерево застыло в танце, — отбрасывали короткие резкие тени. Он проехал поворот, о котором говорил официант, и сбросил скорость. «Там ещё тропинка к пляжу». И точно: справа, у развилки, от асфальта отходила узкая грунтовка, почти не видная за кустами олеандра. Он припарковался на обочине, заглушил мотор и вышел.

Тишина пронзает слух. Не городская тишина — плотная, прерываемая гулом машин, — а совсем другая: наполненная звуками, которые не нарушают покой, а входят в него. Стрекот цикад — то затихающий, то взрывающийся с новой силой. Шелест ветра в оливах. Где-то далеко, снизу, ритмичный шёпот прибоя. Он постоял минуту, привыкая, — и пошёл вниз по тропе.

Тропа была старой, выбитой в каменистой почве многими ногами, но сейчас она выглядела почти заброшенной. Сухая трава цеплялась за штанины. Слева и справа из камней торчали пучки каких-то цепких цветов — мелких, бело-розовых, пахнущих мёдом и перцем. Воздух слоился: вверху — сухой, горячий, пропитанный солнцем; снизу, от моря, тянуло прохладной влагой, и эти два потока смешивались на коже, оставляя ощущение лёгкой, невидимой дымки.

Он спускался, и с каждым шагом «она» — та, воображаемая, фантомная — становилась всё более реальной. Он почти видел, как она идёт здесь: в лёгких сандалиях, или вовсе без обуви, той же тропой, задевая плечом те же ветки, вдыхая тот же перечный запах. Он замедлил шаг, как будто хотел синхронизироваться с её ритмом.

Тропа сделала последний поворот, и пляж открылся.

Внутри у него всё стихло.

Это было то самое место. Он узнал его сразу, хотя никогда здесь не был. Узкая полоса песка, бледного, почти белого, вперемешку с гладкой круглой галькой — серой, зеленоватой, розоватой, как будто море веками обтачивало здесь драгоценные камни. Скалы по бокам — серо-охряные, выщербленные, поросшие сухим кустарником. А впереди — море. Не то море, что на открытках, — ярко-синее, глянцевое, — а живое, дышащее, цвета индиго, тронутого утренней дымкой, с белыми нитками пены у самого берега.

Никого.

Пляж был пуст. Абсолютно, совершенно пуст — только чайка сидела на большом плоском камне у воды и смотрела вдаль, почти по-человечески задумчиво. Он выдохнул — и только сейчас понял, что всё это время шёл, не дыша.

Он спустился на песок. Сделал несколько шагов к воде и остановился ровно на том месте, где в его фантазиях стояла она. Повернулся лицом к морю. Ветер здесь был сильнее, плотнее, он обнимал сразу, без предупреждения, — и он вдруг понял, что значит «позволять ему это делать и не сопротивляться». Просто стоять. Просто принимать.

Теперь он знал. Это место существует. Она здесь ходит. Дышит этим воздухом. Смотрит на эту воду.

И тогда в нём родилась новая мысль — сперва лёгкая, как тень облака, но быстро набирающая вес. Поселиться поближе. Найти дом или хотя бы маленькую квартирку — где-нибудь на склоне, откуда видно этот пляж или хотя бы край моря. Чтобы наблюдать. Не вторгаться, нет — только видеть. Знать, когда она приходит. Знать, когда она уходит. Быть частью этого пейзажа так близко, как только возможно, не разрушая его.

Мысль была безумной. И практичной одновременно. Жене можно объяснить — необходимостью уединения для работы над диссертацией, которую он давно обещал кафедре и, которой хотел заняться в академе. Аренда небольшого кабинета или домика у моря, где ему «лучше думается». Она не станет спрашивать слишком много; она привыкла к его периодам замкнутости, к его вечной потребности в тишине, к тому, что он иногда исчезает в библиотеках на целые дни. А он… он будет жить на два дома. В одном — муж, в другом — жрец невидимого культа.

Он снова прошёлся взглядом по склону. Где-то там, наверху, среди зелени и белых камней, прятался её дом — с синими ставнями, о котором говорил официант. Может быть, из его окон видно тот самый камень, на котором сейчас сидит чайка.

Вина снова подала голос — тихо, почти жалобно: «Ты вторгаешься. Ты обманываешь. Ты становишься тем, кого сам бы презирал». Но голос этот звучал уже приглушённо, как радиоволна, которую глушит более мощный сигнал. Потому что в груди, прямо под сердцем, пульсировало совсем другое — сильное, горячее, почти ликующее: «Я здесь. Я нашёл. Я буду ближе».

Он развернулся и пошёл обратно к тропе. Чайка проводила его взглядом. Цикады затихли на секунду и завели снова. Море продолжало дышать за спиной.

Возвращаться к машине, к «библиотеке и книжной лавке», к разговору с женой о том, как прошла его поездка, — всё это казалось теперь невыносимо плоским, как сцена из чужого, скучного спектакля. Он уже знал: скоро он сюда вернется.

А ещё он знал: нужно искать дом.

Глава 6. Дом Джанни Палумбо

Он вернулся с пляжа другим человеком.

Не то чтобы он сам это осознавал — скорее чувствовал, как меняется внутренняя оптика. Субботний день, ещё утром казавшийся прозрачным и предсказуемым, теперь был полон тайных смыслов. Жена спросила, как съездил. «Хорошо, — ответил он, — но интересных книг не оказалось. Зато нашёл одно место. Тихое, у моря. Там так хорошо думается». Она кивнула, не вникая: у него, вечно какие-то «места, где хорошо думается». Она давно к этому привыкла.

Да, он был преподавателем философии, профессором. Не светилом мирового масштаба, но уважаемым человеком, в своих кругах: пара монографий, несколько десятков статей в научных журналах, которые читали человек сорок по всему миру. Этого хватало на скромную, но достойную жизнь, на статус «интеллектуала», на приглашения на конференции, где он пил кофе с такими же усталыми людьми и говорил о вещах, которые давно перестали его волновать. Здесь, в Монополи, ему было всё равно. Философия была не профессией даже, а способом существования: вечное всматривание, вечное переложение реальности на концепции, вечный поиск смысла там, где его, возможно, никогда и не было. Иногда он думал, что именно это и отдалило его от жены — не переезд, не быт, а то, что она жила в мире реальных вещей, а он всё время искал за ними что-то ещё.

Теперь он нашёл. Или, вернее, она нашлась.

В понедельник, едва проводив жену на рынок, он снова сел в машину и поехал в сторону побережья. На этот раз он не стал спускаться к пляжу — свернул раньше, в просёлок, который, петляя между оливами и сухими каменными оградами, вёл к верху склона. Ему нужно было найти место, откуда видно море. И, если повезёт, — дом.

Просёлок вывел его к маленькой площади — даже не площади, а просто расширению дороги перед старой церквушкой Сан-Рокко, белёной, с облупившейся голубой дверью и крошечной колокольней, похожей на игрушечную. Рядом, приткнувшись к церковной стене, ютился бар — «Bar dello Sport», судя по выцветшей вывеске, хотя спортом здесь, очевидно, интересовались мало. Под навесом стояли три пластиковых столика и стул, на котором дремал пёс неопределённой породы — рыжеватый, с седой мордой и выражением лица, полным философской скуки.

Он припарковался и вошёл внутрь.

Внутри было темновато и прохладно. Пахло кофе, старым деревом и чуть-чуть анисом — тем самым ликёром, который здесь, на юге, пьют в любое время суток. За стойкой стоял мужчина лет шестидесяти — седые усы, рубашка с коротким рукавом, руки, привыкшие к работе. Он неторопливо протирал стеклянную витрину с корнетто, уже наполовину опустевшую.

— Buongiorno, — поздоровался герой. — Кофе, пожалуйста.

Пока старик возился с машинкой — старой, медной, рычащей на весь бар, — герой обвёл глазами помещение. Стены были увешаны выцветшими фотографиями местной футбольной команды, парой чучел рыбы и календарём трёхлетней давности. В углу, на шатком столике, лежала стопка газет и старый телефонный справочник. Никакого интернета, никакой суеты. Место, где время остановилось в тот самый момент, когда его перестали замечать.

— Вы не местный, — сказал старик, ставя перед ним чашечку. Это был не вопрос.

— Нет. Из Турина. Но теперь живу в Монополи.

Старик кивнул с тем вежливым равнодушием, с каким на юге относятся к приезжим, — не осуждая, но и не требуя продолжения.

— Я, собственно, ищу дом, — продолжил он, отпивая кофе. — Небольшой. Чтобы тихо, чтобы никто не мешал. И чтобы вид на море. Где-нибудь здесь, на склоне. Может, кто-то сдаёт?

Старик задумался. Поскрёб усы. Потом повернулся к двери, ведущей в подсобку, и крикнул:

— Мария!

Из подсобки вышла женщина — явно его жена, такая же немолодая, в фартуке, с лицом, на котором читалась смесь природной приветливости и многолетней привычки командовать. Она вытерла руки о фартук и вопросительно уставилась на гостя.

— Синьор ищет дом, — пояснил старик. — С видом на море.

— С видом на море, — повторила Мария задумчиво, и в её голосе прозвучало что-то вроде уважения: запрос был не из дешёвых. — Надолго?

— Как получится. Может, на месяц. Может, на полгода. Мне нужно место для работы. Уединённое.

Мария переглянулась с мужем — тот самый быстрый, почти незаметный обмен взглядами, какой бывает у людей, проживших вместе сорок лет, — и сказала:

— Есть дом. Дом Палумбо. Старый Джанни Палумбо умер два года назад, а дети его всё не едут. Синьора Роза, его сестра, присматривает, но ей тяжело. Она, может, и сдала бы.

— Он на самом склоне, — добавил старик, оживляясь. — Терраса, внизу масличная роща, а за ней — море. Вид хороший. Только дом старый, без ремонта. Удобства не новые. Вам, синьор, может, не подойдёт.

— Мне подойдёт, — сказал он слишком быстро. — А где найти синьору Розу?

Мария снова вытерла руки, хотя они были уже сухие, и махнула в сторону двери:

— Через два дома от церкви. Там ещё герань на окне, красная.

Он допил кофе, расплатился, оставив щедрые чаевые, и уже у двери, как будто вспомнив что-то неважное, обернулся:

— Кстати. Я тут видел женщину… художницу. Она, кажется, тоже где-то здесь живёт. Рисует, да?

Старик и Мария снова переглянулись. Мария чуть поджала губы — не осуждая, но с тем оттенком осторожности, который бывает у жителей маленьких городков, когда речь заходит о ком-то «не совсем здешнем».

— наверное, синьора Л., — сказала она, называя только первую букву, как называют человека, которого уважают, но не хотят лишний раз тревожить. — Она тут живёт, да. Дом с синими ставнями, дальше по дороге. Хорошая женщина. Тихая. Но она не очень… — Мария замялась. — Она не очень любит, когда к ней приходят. Вы уж, синьор, если увидите её, лучше не беспокойте.

— Я и не собираюсь, — сказал он и сам почти поверил в это.

Через десять минут он уже стоял на пороге дома синьоры Розы — крошечной старушки в чёрном платке, которая встретила его с тем же самым недоверчивым прищуром, что и все местные. Но когда он объяснил, что он преподаватель философии, ищет тихое место для работы и что Мария из бара сказала про дом Палумбо, взгляд её смягчился.

— Преподаватель философии, — повторила она задумчиво, словно пробуя слово на вкус. — У нас тут преподавателей до этого не было. Только художница одна, дальше живёт. Ну пойдём, покажу.

Дом стоял на самом краю склона — старый, каменный, с плоской крышей и террасой, увитой засохшей бугенвиллией. Внутри пахло пылью, сухим деревом и морем. Две комнаты: спальня с продавленной, но ещё крепкой кроватью, и гостиная с большим окном, выходящим прямо на море. Мебель старая, тёмного дерева, покрытая выцветшими кружевными салфетками. На стене — олеография Мадонны с Младенцем. В кухне — медная утварь и плита, которой, судя по всему, не пользовались со времён покойного Джанни.

Но главное — окно. Огромное, от пола до потолка, с деревянными ставнями, выкрашенными когда-то в зелёный. Из него открывался вид ровно на тот самый пляж. Узкая полоса песка, плоский камень, на котором в тот раз сидела чайка, и море — бесконечное, дышащее, живое. Он стоял у окна и не мог отвести глаз. Тропинка, по которой она спускается к воде, была видна почти целиком.

— Сколько вы хотите? — спросил он, не оборачиваясь.

Синьора Роза назвала сумму — смешную, почти символическую. Он согласился сразу, даже не попытавшись торговаться. Отсчитал купюры за два месяца вперёд и получил в ладонь старый железный ключ — холодный, тяжёлый, как обещание.

Когда он вышел на террасу, солнце уже начало клониться к закату, заливая склон медовым светом. Внизу, под оливами, тропинка была пуста. Но теперь он знал: он будет здесь. Будет смотреть в это окно и ждать, когда на тропе появится она — одна, с лёгкой сумкой или блокнотом для набросков, и спустится к воде.

Внутренний голос умолк. Только сердце билось ровно и сильно — как будто он наконец-то делал то, для чего был рождён.

Глава 7. Ключ от мечты

Он