Мы здесь одни

— Я живу в соседнем подъезде, — сказала она. — Второй слева от твоего. Если что.

Она пошла к своему подъезду. Рома смотрел ей вслед — как она идёт, не оборачиваясь, рюкзак на одном плече.

«Если что» — это была странная фраза. Она могла означать всё что угодно. Рома не стал додумывать.

Он вошёл в подъезд, поднялся на свой этаж. Снял кеды, повесил куртку, поставил портфель. Пошёл на кухню, налил воды. Стоял у окна, пил воду и смотрел во двор.

Фонарь у дальнего угла стоял нормально. Жёлтый. Обычный.

Рома смотрел на него и думал: раньше витрина была только его. Его сном, его ночью, его отцом за стеклом. Он мог сказать себе что угодно — приснилось, показалось, бывает. Теперь не мог. Потому что Кира нарисовала зелёную раму в тетради в клетку. И это было страшнее, чем если бы она сказала, что тоже видела отца.

Фонарь горел жёлтым. Рома отошёл от окна и сел за стол. Тетрадь с недоделанной математикой лежала там, где он её оставил. Он открыл её и увидел на полях зачёркнутый прямоугольник с надписью «торговые пути». Смотрел на него секунды три. Потом закрыл тетрадь и лёг спать — хотя знал, что не заснёт.

Глава 3. Киоск

В этот раз Рома не притворялся, что ляжет спать.

Он сидел за столом в одиннадцать вечера, смотрел на тетрадь по истории и не открывал её. Мама ещё не ушла — она возилась на кухне, потом зашла сказать «не засиживайся», потом снова на кухне. В двенадцать в коридоре щёлкнул замок, и Рома остался один. Он подождал немного и пересел к окну.

Двор был пустым. Фонарь у дальнего угла горел жёлтым — пока жёлтым, пока обычным. Рома смотрел на него и думал: вот сейчас, наверное, как раз тот момент, когда разумный человек решает, что хватит, что это было один раз, что незачем идти снова. Что витрина — это витрина, что трамвай — просто звук, что Кира нарисовала то, что хотела нарисовать.

Кира. Он не знал, придёт ли она. Они ничего не договаривались — она просто назвала подъезд и ушла. Может, утром она проснулась и решила, что переоценила ситуацию. Может, рисунок в тетради казался ей теперь глупостью.

Рома подумал: если она не придёт, я пойду один.

Потом подумал про другое: в первую ночь он мог сказать себе что угодно. Задремал у окна. Гипнагогическая галлюцинация, бывает. Витрина, которой нет, отец за газетой, улица из сна — всё можно было упаковать обратно в "показалось" и жить дальше. Теперь так не получится. Потому что Кира нарисовала зелёную раму. Потому что она сказала "я видела витрину" и не взяла это назад. Если она придёт — это уже не сон. Это уже навсегда что-то другое.

Рома сидел у окна и думал: может, лучше если она не придёт.

Потом подумал: это плохая мысль, и неловко, что она так быстро появилась.

Он встал, оделся — снова джинсы, свитер, кеды. Поставил будильник на четыре утра на случай, если забудет о времени. Постоял у двери. Фонарь за окном всё горел жёлтым — было без двадцати час, ещё рано. Рома сел обратно. Ждать было хуже, чем идти.

В 00:17 он уже стоял у окна и смотрел.

Фонарь мигнул. Свет изменился — тот же, что в прошлый раз, без названия и без цвета, который Рома мог бы описать. Просто не тот. Просто другой.

Рома надел куртку и вышел.

* * *

Во дворе было тихо и светло — не от фонаря, а каким-то рассеянным образом, как будто воздух сам давал немного свечения. Рома остановился у края тротуара и огляделся.

Кира сидела на скамейке у качелей. Просто сидела, смотрела себе под ноги, руки в карманах куртки. Когда Рома подошёл, она подняла голову.

— Ты поставил будильник на четыре? — спросила она.

— Да, — сказал Рома. — Ты тоже?

— На полчетвёртого. Мне дольше одеваться.

Они помолчали. Это была не неловкая пауза, а пауза людей, которые понимают, что сейчас скажут что-то важное и не знают, с чего начать.

— Зачем ты пошла, — сказал Рома. Это не был вопрос с вопросительной интонацией. Просто фраза.

— Затем же, зачем и ты, — сказала Кира. — Не могла не пойти. — Пауза. — Плохо звучит, да? Как будто у меня нет воли.

— У меня тоже нет воли, — сказал Рома.

Это было честнее, чем он собирался говорить. Он убрал это в сторону и сказал:

— Переулок — туда. Я покажу.

* * *

Они шли молча первые полквартала. Потом Кира сказала:

— Витрина прошлой ночью. Ты видел там кого-то.

— Да.

— Кого?

Рома шёл и смотрел вперёд.

— Я пока не хочу об этом говорить.

— Ладно, — сказала Кира. Пауза. — Это был кто-то знакомый?

— Кира.

— Молчу.

Но молчала она ровно до следующего поворота.

— Это просто важно понять, потому что если витрины показывают разным людям разное, то это одна система. А если всем показывают одно, то другая. И это влияет на то, насколько это опасно.

— Ты уже решила, опасно это или нет? — сказал Рома.

— Пытаюсь. Ты мне не помогаешь.

— Я не обещал помогать, — сказал Рома. — Ты просто пришла.

— Ты просто вышел, — сказала Кира. — Мы в равных условиях.

Рома хотел сказать что-то ещё, потом передумал. Она была права, что в равных. Это его не устраивало, но это было правдой.

Они дошли до угла, свернули. Аптека с тёмной вывеской, дом с зелёными балконами. Переулок между ними.

— Вот здесь, — сказал Рома. — Сейчас это тупик.

Кира подошла к входу в переулок, заглянула. Темно, мусорные баки, кирпичная стена.

— И что, само откроется?

— В прошлый раз просто оказалось, что нет тупика. Я просто пошёл — и вышел на другую улицу.

— Просто пошёл, — повторила Кира. В её голосе не было насмешки — скорее осторожная точность. — Хорошо. Пошли просто.

* * *

Переулок не изменился сразу — они прошли несколько шагов по обычному тротуару, между обычными баками, и Рома уже начал думать, что сегодня ничего, что вторая ночь другая, что это не работает вдвоём. Потом брусчатка появилась под ногами — не вместо асфальта, а как будто асфальт просто кончился и следующей поверхностью оказалась она. Никакого шва. Просто — вот ещё асфальт, вот уже брусчатка.

Кира остановилась и посмотрела вниз.

— Ага, — сказала она тихо. — Ладно.

Она не сказала «вау» и не сказала «невероятно». Просто «ага» и «ладно» — как человек, который ожидал чуда и теперь проверяет, насколько он готов его принять. Рома посмотрел на неё и почувствовал что-то близкое к уважению, хотя это слово ему не понравилось.

Переулок вывел их на узкую улочку — та же, что и прошлый раз. Брусчатка, фонари через десять шагов, свет того же безымянного оттенка, из-за которого всё выглядело чуть чище и чуть менее реальным одновременно. Вдали стояли закрытые витрины магазинов — не тёмные, а именно закрытые, как будто внутри кто-то есть, просто не принимает.

Кира медленно оглядывалась — не с восторгом, а методично, запоминая.

— Ты знаешь, куда идти? — спросила она.

— В прошлый раз я просто шёл, — сказал Рома. — Ноги знали.

— Это обнадёживает, — сказала Кира. Сухо, но без яда.

Рома пошёл. Ноги снова знали. Или казалось, что знали — в любом случае, сворачивать в определённых местах было так же естественно, как дышать, и он перестал думать об этом отдельно.

Кира шла рядом. Он чувствовал, что она смотрит на него, потом на улицу, потом снова на него — не пристально, а как человек, который собирает данные.

— Ты сказал, что слышал трамвай, — произнесла она после паузы.

— Нет, ты слышала. Я тоже слышал, но уже здесь.

— И видел киоск?

— Видел закрытый. На нём было написано «закрыто».

— Логично для закрытого киоска, — сказала Кира.

— Но я подумал, что раз написано «закрыто», значит, бывает открыто.

Кира не ответила сразу. Потом:

— Ты это подумал, а не я. Интересно, что именно тебе в голову пришло открытый режим, а не то, что вывеска просто так висит.

Рома тоже не ответил. Он думал: она права. Он сам удивился тогда. Может, город и правда что-то подсказывал.

Киоск они нашли до того, как Рома успел начать его искать.

* * *

Он стоял на углу — приземистый, с полукруглой жестяной крышей и деревянным прилавком за стеклом. Не новый и не старый, а такой, у которого возраст вообще непонятно как оценивать. На боку висела жестяная табличка: «Открыто с 00:19 до 01:30». Рядом маленькими буквами: «Имён не спрашиваем».

За прилавком горела жёлтая лампа. Правда жёлтая — единственная по-настоящему жёлтая вещь на этой улице. Под ней сидел пожилой мужчина в тёмном свитере. Читал что-то, не поднимая глаза. На прилавке стояла чашка, лежали газеты, стопка каких-то карточек, коробка с карандашами. Сбоку — полка с несколькими предметами: маленький термос, кисточка для рисования, обломок линейки, красная пуговица, моток нитки.

— Это точно магазин? — сказала Кира тихо.

— Понятия не имею, — сказал Рома.

Они подошли к окошку. Мужчина поднял взгляд. У него было спокойное лицо — не доброе и не злое, а именно спокойное, как у человека, которому незачем суетиться ни по какому поводу.

— Добрый вечер, — сказал он.

— Добрый, — сказал Рома.

Кира кивнула.

Мужчина посмотрел на них с тем вниманием, которое не ощущается как взгляд, — скорее как вопрос, заданный без слов. Потом сказал:

— Вторая ночь?

Рома не сразу понял, что это адресовано ему.

— Да, — сказал он.

— А у вас первая, — сказал мужчина, глядя на Киру. Не вопрос.

— Тоже вторая, если считать с того, как я это увидела из окна, — сказала Кира.

Мужчина чуть наклонил голову — не согласно, а как человек, который принимает уточнение к сведению.

— Хорошо, — сказал он. И замолчал.

Ждал чего-то. Рома не сразу понял чего. Потом сказал:

— Мы не знаем, что вы продаёте.

— Обычно приходят с вопросом, — сказал мужчина. Не как упрёк — просто констатация. — Или уже знают. Вы — с вопросом или уже знаете?

— С вопросом, — сказала Кира.

— Хорошо. — Он снова помолчал, как будто давал им ещё секунду додумать. Потом кивнул на стопку карточек на прилавке. — Вот это бывает нужно. Четыре рубля.

Кира смотрела на полку.

— А это что такое? — Она указала на термос. — Зачем в киоске термос?

— Не продаётся, — сказал мужчина. — Это моё.

— А вот это? — Она показала на стопку карточек на прилавке.

— Карты маршрутов. Четыре рубля.

— Четыре рубля? — переспросила Кира.

— Или эквивалент. — Мужчина посмотрел на неё. — Вы знаете, чего хотите от этого места?

Кира открыла рот, потом закрыла.

— Я хочу понять, что это такое, — сказала она наконец.

— Это не продаётся, — сказал мужчина. — Это приходит само, и только после того, как вы уже немного здесь побыли.

— Нечестно, — сказала Кира.

— Не нечестно. Просто так работает. — Он посмотрел на Рому. — А вы?

Рома думал. Он думал: я хочу знать про витрину. Хочу понять, кто это был и зачем. Хочу знать, можно ли войти. Но это было слишком большим, слишком личным, слишком настоящим, чтобы говорить это незнакомому человеку в жёлтом свете посреди ночной улицы, которой нет.

— Карту маршрутов, — сказал он.

Мужчина посмотрел на него секунду. Потом кивнул.

— Четыре рубля или эквивалент.

— Какой эквивалент?

— Вопрос. Один вопрос, на который у вас нет ответа, и вы не боитесь это признать.

Рома и Кира переглянулись. Кира смотрела на него с выражением: ну давай, твоя идея.

Рома подумал. Потом сказал:

— Я не знаю, зачем я не вошёл в первую ночь. Когда мог.

Мужчина снова наклонил голову — на этот раз как-то иначе, как будто он получил именно то, что хотел.

— Хороший вопрос, — сказал он. И взял одну карточку со стопки.

Карточка была плотная, размером с игральную. На лицевой стороне — схема улиц, маленькая и подробная, карандашом. Рома сразу узнал брусчатку, переулок, угол с киоском. Дальше от киоска шли линии, и в нескольких точках стояли цифры. На обороте — таблица: точка, время открытия, время закрытия.

— Не теряйте, — сказал мужчина. — Вторую не дам.

— Подождите, — сказала Кира. — А почему написано «имён не спрашиваем»?

— Потому что здесь не спрашивают имён.

— Но вы и не спрашивали.

— Я профессионал, — сказал мужчина. — А вы — нет. Имейте в виду.

Кира смотрела на него.

— Это правило? — сказала она. — Не называть имён?

— Одно из. — Он взял свою чашку. — Если хотите узнать остальные — там написано. — Он кивнул на карточку. — Если не хотите — тоже ваше дело, но обычно люди жалеют.

— А почему нельзя? — продолжала Кира. — Имена — это просто слова.

— Много чего «просто слова», — сказал мужчина. — Особенно здесь. Вы пока не понимаете разницы. Это нормально. Поймёте.

Рома посмотрел на карточку. На обороте, внизу таблицы, было написано мелким почерком: «Автобус 7 — последний рейс в направлении Здания: 04:44. Опоздавшие идут пешком».

* * *

Они отошли от киоска метров на тридцать, и Кира сказала:

— Дай посмотреть.

Рома протянул карточку. Она изучала её несколько секунд, поворачивая так и эдак.

— Автобус семь, — сказала она. — Что это такое?

— Не знаю.

— Здание с заглавной буквы. Это место?

— Похоже.

— И он ездит в четыре сорок четыре. — Она посмотрела на Рому. — Это же ночью?

— Судя по всему.

— Отлично. — Она вернула карточку. — Что ещё по карте?

Рома смотрел на схему. Киоск — «К». Чуть дальше — «Н», без расшифровки, линия к воде.

Он поднял взгляд. Улица уходила вперёд, и там, где должна была быть точка «Н», что-то светилось — тот же безымянный свет. И у парапета — он не сразу понял, что это человек, — сидела фигура.

— Видишь? — тихо сказала Кира.

— Да.

— Подожди, — сказал он.

— Иду спокойно, не бегу, — сказала Кира, не оборачиваясь.

— Я не про скорость. Я про то, что мы не знаем, что там. Киоскёр сказал — здесь есть правила. Не надо лезть везде сразу.

Кира остановилась. Обернулась.

— Ты прав, — сказала она, и это прозвучало неожиданно просто, без возражений. — Я просто... — Она замолчала. Потом: — Мне страшно, что если мы сейчас уйдём, то завтра это всё опять станет тупиком с баками. И ничего не было.

Рома смотрел на неё.

— Не станет, — сказал он. Он не знал, правда ли это, но сказал уверенно — и сам этому удивился. — У нас карта.

— Карта, — повторила Кира. Пауза. — Да. Ладно.

Они стояли посреди ночной улицы, и никто не двигался ни вперёд, ни назад. Рома подумал: мы только что не поругались. Это было странно приятно.

— Давай проверим «Н» издали, — сказал он. — Просто посмотрим, не подходя.

— Хорошо.

Они подошли ближе — аккуратно, как будто между ними молча возникла договорённость про «не торопиться». Точка «Н» оказалась набережной. Или тем, что выглядело как набережная: широкий парапет, спуск к воде, воды почти не видно в темноте — только слышно, что она есть. Фонарь здесь горел тем же безымянным светом, что и везде. На парапете сидела девочка и смотрела вниз.

Они остановились метрах в двадцати.

— Это кто? — тихо сказала Кира.

— Не знаю.

— Она просто сидит.

— Да.

Девочка не оборачивалась. Она просто сидела, смотрела на воду — спокойно, как человек, которому некуда спешить. Рома думал: она такая же, как мы? Или нет? Как вообще это понять?

— Идём к ней? — сказала Кира.

— Нет, — сказал Рома.

Он сам не сразу понял, насколько уверенно это прозвучало. Просто — нет. Потому что внутри было ощущение, похожее на то, как бывает, когда смотришь слишком долго на яркий свет: уже хватит, уже достаточно, ещё немного — и перестанешь видеть вообще что-либо.

За одну ночь: переулок, киоск, правило, карта, жёлтая лампа, плата вопросом. Девочка была одним слоем слишком много.

Кира помолчала. Потом:

— Почему?

— Потому что хватит на сегодня, — сказал он.

Кира смотрела на девочку ещё секунду. Потом кивнула — коротко, как будто принимала решение, а не соглашалась с ним.

— Хорошо. Тогда домой.

* * *

Они вышли обратно через переулок — брусчатка под ногами сменилась асфальтом так же незаметно, как в прошлый раз. Двор. Фонарь у угла — снова жёлтый, снова обычный. Рома проверил время: 01:41.

У подъезда Кира остановилась.

— Дай ещё раз карточку, — сказала она.

Рома протянул. Она посмотрела на оборот, на таблицу.

— «Набережная: 00:30–03:15», — прочитала она. — Мы были в пределах времени. Могли подойти.

— Могли.

— Но ты решил не подходить.

— Да.

Кира вернула карточку. Смотрела на него немного дольше, чем обычно.

— Ты знаешь, что делаешь, или интуиция? — спросила она.

— Интуиция, — сказал Рома честно.

— Хорошо. — Она помолчала. — Мне кажется, девочка там бывает часто. Она сидела как человек, который давно так сидит.

— Мне тоже так показалось.

— Значит, она не случайная.

Рома кивнул.

Кира посмотрела на карточку ещё раз — уже у него в руке — и сказала:

— Автобус в четыре сорок четыре. Это же не значит, что нам надо успеть на него сегодня?

— Думаю, нет. Думаю, это значит, что он есть и когда-нибудь нам понадобится.

— «Здание», — повторила она. — Куда он едет.

— Да.

Они помолчали.

— Ладно, — сказала Кира. — До завтра.

Она пошла к своему подъезду. Рома смотрел ей вслед, потом поднял взгляд — над городом стояла убывающая луна, тонкая и чёткая. Он не думал раньше о луне. Теперь подумал: карточку мужчина дал в эту ночь. А в прошлую — не дал. В прошлую его там не было. Или киоск был закрыт.