Русский агент Аненербе

Шефер возмущенно фыркнул:

— «Как я полагаю, они находятся в Перу, на острове Пасхи и, может быть, в Тибете…» — закончил он цитировать Гиммлера. — Вспомни, он говорил тихо, словно священник на проповеди. Все молчали… и мы с тобой молча слушали эту ахинею. Откуда он вообще, черт возьми, это взял?

— Эрнст, как я попал в экспедицию?

Лебедев задал очень важный вопрос. Он совершенно четко помнил, что экспедиция нацистов в 1938 году в Тибет состояла из пяти человек: Эрнст Шефер, Карл Винерт, Эрнст Краузе, Бруно Бегер и Эдмунд Геер. И никакого Франца Тулле там не было!

«Я не могу понять… Кто я? Да, есть мнение, что потом к официальным членам экспедиции присоединилась тайная группа, но об этом нигде нет ни слова! Ничто не подтверждает! Ни один источник», — Константин мысленно додумал остатки своего вопроса.

Шефер удивленно посмотрел на Лебедева, но потом понимающе кивнул:

— Я давно тебя звал в Тибет. Наконец, Генриху тебя рекомендовал Зиверс, а Бруно Бегер и я поддержали твою кандидатуру. Твою персону включили в состав экспедиции, но ты следовал отдельно, как профессиональный альпинист, под чужим именем.

Константин закрыл на несколько секунд глаза:

«Объяснение этому может быть только одно — я каким-то образом, попав в прошлое, изменил весь ход исторических событий. Создав цепь событий в прошлом… Чертов эффект бабочки. Я повлиял как на прошлое, так же могу повлиять и на будущее. Хм, любопытно будет теперь перечитать книгу Эрнста Шефера “На крышу мира”. А еще более любопытно будет посмотреть нацистский фильм “Таинственный Тибет”, где я увижу себя в образе не менее таинственного Франца Тулле».

— Франц, ты как себя чувствуешь?

— Более чем хорошо, — ответил Лебедев. — Чем я занимался в экспедиции?

Эрнст Шефер развел руками:

— Тем же, чем и занимался всегда: антропологией, культурой, своей проклятой мистикой…

— Конкретнее, Эрнст.

Тот бросил удивленный взгляд на друга.

— Ты как-то странно потерял память, тебя словно подменили, — заметил он, но продолжил: — Генрих заинтересован в поиске доказательств своей расовой теории. Ты и Бегер занимались сбором антропометрических данных среди местных жителей, чтобы попытаться подтвердить представления о происхождении арийской расы. Но этим больше занимался Бруно, ты же больше фокусировался на исследовании тибетской культуры, традиций и религиозных практик. Насколько я помню, Зиверс, Хефлер и Вирт по отдельности, через Генриха, поручили тебе программу по изучению существования древней цивилизации, которую они связывали с «арийскими» корнями. Ты собирал научные данные об экологии, антропологии и географии региона и… — он наклонился к Лебедеву, — тебе было дано особое указание, помимо научных изысканий, осуществлять разведывательную миссию. Исследовать местность, провести анализ политической ситуации и отношения стратегических интересов Германии. На основе нашей с тобой записки был разработан план нанесения серьезного ущерба интересам Британии в Индии и Китае. Причем России отводилась транзитная роль, но судьба, как видишь, распорядилась иначе. Мы теперь со Сталиным ведем войну.

— Эрнст, я знаком с Канарисом?

— Именно ты и составлял для Абвера окончательный секретный доклад, помимо твоей работы на Генриха, Зиверса и всех остальных… И насколько я знаю, Хитрый Лис остался очень доволен им.

«Ну что ж, если я работал на Канариса, то вполне возможно, официально не значился в списках экспедиции. Это, конечно, очень шаткий довод, но хоть как-то объясняет существование Франца Тулле», — Константин снова попытался найти оправдание существования своей загадочной фигуры.

Он кивнул в сторону стола:

— А за что я удостоился чести получить от Гиммлера фото с личной дарственной надписью и кольцо Totenkopfring?

Шефер, похоже, уже смирился с тем, что его друг напрочь потерял память, поэтому ответил без выражения удивления на лице:

— Ты нашел для него ценный артефакт — драгоценный камень Чинтамани.

«Ни хера себе!» — Лебедев чуть не вскочил.

Мысленный вихрь едва не сорвал его с кровати.

«Чинтамани, согласно легендам, обладает способностью исполнять желания и предоставляет владельцу глубокое понимание и духовное прозрение. Его присутствие символизирует высшее знание и просветление, которыми славится Шамбала. Чинтамани усиливает магические способности, гармонизирует внутреннее состояние и дарует защиту своему обладателю», — продолжал думать он.

— Что тебя так удивило?

Внутренняя реакция Лебедева не осталась незамеченной.

— Я не верил в его существование… Вернее, как я его нашел?

— Друг мой, у тебя любопытная потеря памяти. Ты помнишь какие-то вещи, очень хорошо ориентируешься в предметах, людях, событиях, но как-то отстраненно… Не можешь связать их между собой необходимыми воспоминаниями.

«Еще никогда Штирлиц не был так близок к провалу», — усмехнулся про себя Константин Лебедев.

Лебедев устал лежать, и чтобы как-то разрядить атмосферу со «своей странной потерей памяти», предпринял попытку сесть на кровати.

— Такая реакция моего организма, — неопределенно ответил он.

Эрнст Шефер помог ему сесть и продолжил рассказ:

— Ты исчез на три недели, а когда тебя нашли, ты утверждал, что отсутствовал всего пару дней, а беседовал с оракулом всего несколько часов. И вернулся ты с камнем.

— Вот как! Эрнст, прошу, подробнее. Какой оракул? Где я пропадал?

— Прости, я никак не могу привыкнуть к тому, что ты потерял память… Мы получили возможность аудиенции у малолетнего Далай-ламы, вернее у регента Радэна Друкпа Гьямцо, который управлял Тибетом при трехлетнем правителе до его интронизации. Это вообще для нас, и для него, было счастливое стечение обстоятельств: халатность английских чиновников, потерявших бдительность, мои связи при княжествах, которые входили в Тибет, боевые действия с континентальным Китаем. И Тибет вел их достаточно успешно. Но остро нуждался в поддержке цивилизованной европейской страны: международная поддержка и, возможно, в будущем оружие, боеприпасы. Поэтому Лхаса радушно приняла нас, желая все это получить от Германии. При дворе Далай-ламы, когда происходила встреча с регентом, присутствовал один загадочный человек — Гадонг. Что-то вроде монаха, главного министра по экзорцизму или мистического жреца… Черт его разберет. Но точно одно — он играл и играет значительную роль в церемониях и, главное, в принятии всех важных государственных решений, предоставляя какие-то мистические консультации и предсказания самому Далай-ламе. Он сразу обратил на тебя внимание и назвал «баршанг грулд бхуд па». Точного перевода я не знаю, но примерно звучит так: «космический путешественник в мирах времени». Именно он посоветовал регенту Радэну отправить тебя в древний монастырь Дрепунг, чтобы ты мог получить некое послание от высших сил, которое передаст оракул Нечунг. Это еще более мистическая и загадочная личность. Говорят, его готовят с самого рождения. Он проходит специальное обучение по нескольку часов в день, учась запоминать очень длинные и сложные сценарии ритуалов и практик. Большую часть времени монах, которого выбрали, проводит в медитации, в результате чего он может без труда входить в особый транс и контактировать с духом-защитником, передавая послания, предсказания или советы.

«Становится еще интереснее!» — подумал Лебедев.

— Из нас никто толком не понял, для чего это было нужно Гадонгу. Но регент Радэн Друкпа Гьямцо отнесся к его совету со всей серьезностью. Дал тебе небольшой браслет с четками — обычный такой тибетский браслет, где есть серебряная четка с иероглифом «Ом», ничего примечательного. И ты с провожатым отправился в самое святое место тибетского буддизма — храм Дрепунг.

— И что было дальше?

Эрнст Шефер потянулся и развел руками:

— Это, знаешь, только ты, приятель… Вернее, принимая твое сегодняшнее состояние, знал только ты. Через неделю мы начали беспокоиться, так как этот храм находится всего в десяти милях от Лхасы, и ты уже должен был вернуться. Я попытался выяснить у Гадонга и регента, что происходит. Но он нес какую-то чепуху, что ты перенесся в мир высших существ, нужно подождать, и скоро ты должен вернуться. Я через местных жителей узнал, что тебя видели, как ты уходил из Дрепунга в горы без сопровождения, совсем один. Это уже было серьезно и совершенно не смешно. Поэтому через неделю, не добившись от этого мистического министра ничего, я с парой верных шерпов отправился на твои поиски. Через неделю мы нашли тебя в сотне миль к северу, в пустынной местности среди гор, камней и снега. Ты держал в руках камень, похожий на метеорит, и сказал, что нашел легендарный «камень Чинтамани». По мне так это просто метеорит. Ты ни мне… никому не рассказал, что с тобой произошло, только утверждал, что отсутствовал всего пару часов. После возвращения ты вручил метеорит рейхсфюреру. Он представил тебя фюреру и наградил серебряным кольцом «Мертвая голова». Я тоже получил из его рук кольцо и почетный кинжал СС.

«Вот тогда бы мне и надо было попасть в тело Франца Тулле, чтобы эту гадину Гитлера завалить», — подумал Константин Лебедев. — «Не было бы войны».

Их прервала Марта Шмидт. Она вошла и с укоризной посмотрела на Эрнста Шефера. Тот примирительно поднял руки:

— Прошу прощения, матушка, — засмеялся Шефер. — Понимаю по вашему взгляду, что мне пора уходить и дать моему другу отдохнуть.

— Вы совершенно правы, герр Шефер, — она сжала ладони в кулаки и уткнула их в бока, давая понять, что ее воля непреклонна.

— Марта, — обратился, усмехаясь, к домоправительнице Константин, — прошу, позволь Эрнсту остаться на ужин.

Она сначала поджала губы, потом снисходительным тоном четко сказала:

— Но после ужина — полный покой, как говорил доктор Нейдер!

Но вопреки ее воле Шефер и Константин Лебедев проговорили еще часа три. И Константин открывал все новые и новые черты своего образа, понимая, что судьба перенесла его в личность человека, который, не имея высокого звания в нацистском высшем обществе, тем не менее вращался в кругах приближенных к Гитлеру и стоящих у руководства «Аненербе». Но, слушая Шефера, который был его «другом», его не покидала мысль, что Франц Тулле и он, Константин Лебедев, — это одна личность. Сначала ему стало не по себе от этого осознания. Быть замешанным в преступления фашистов, даже по воле фантастического случая, он не хотел. Пока что Эрнст Шефер не обмолвился, что Тулле принимал участие в разработке расовых теорий нацистов или как-то косвенно повинен в тех кошмарах, что они творили.

«Но кольцо СС Totenkopfring?» — подумал он, одновременно косясь на черный эсэсовский китель, что висел на его стуле.

Глава 4

На следующий день Константин Лебедев почувствовал себя гораздо лучше. Он уверенно ходил и самостоятельно спустился на первый этаж, чтобы позавтракать в столовой, а не в постели. Дыхание стало более ровным, да и легкие уже не так болели. Марта Шмидт, прошедшая когда-то какие-то курсы медсестер, делала ему перевязки, а доктор Нейдер, посетивший его рано утром, с удовлетворением отметил, что раны заживают очень быстро, и выразил надежду на скорое выздоровление. Проблему с памятью он посчитал не слишком угрожающей, сказав, что, скорее всего, это кратковременная реакция организма на контузию от взрыва. Прописал ему капли раствора кокаина для тонуса и перед уходом сказал, что будет наблюдать за процессом восстановления памяти. Но потом остановился и, подумав пару секунд, добавил, что позвонит доктору Эрнсту Рюдину, известному берлинскому психиатру, ученику легендарного немецкого врача-психиатра Алоиса Альцгеймера и последователю Альберта Молля, чтобы тот осмотрел его.

«Час от часу не легче, твою мать!» — Константин чуть не поперхнулся, когда до него дошло, кто его будет осматривать. — «Пионер в области психиатрических исследований наследования, который выступал, разрабатывал, оправдывал и финансировал массовую стерилизацию и клиническое убийство взрослых и детей. Настоящий вурдалак от психиатрии! Но с другой стороны, разве у меня есть выбор?»

Константин за это время уже более или менее освоился со своей, так сказать, ролью и теперь больше испытывал любопытство. Ведь ему довелось разговаривать с людьми из эпохи прошлого века, в период, когда шла самая ужасная война двадцатого столетия. Тем более опыт оказался более чем экстремальный: он, с другой стороны, оказался в теле фашистского ученого. Оба его прадеда погибли в Великой Отечественной войне: один — сразу в сорок первом, другой — в составе армии 3-го Украинского фронта во время освобождения Будапешта.

Он лежал, слушая приемник, который Гиммлер называл «народным радио», и размышлял над тем, почему судьба избрала для него такой путь. И, честно говоря, в этот момент он едва находил в себе силы абстрагироваться от всей ситуации.

По радио шли восторженные реляции Гитлера об успехах на Восточном фронте. Константин, будучи историком, знал, что стоит за этими радостными воплями фюрера: сотни тысяч советских солдат, возможно, среди которых был и его прадед, сейчас гибнут в окружении, попадают в плен, наполняя концлагеря; города СССР горят от бомбежек, а колонны беженцев тянутся на восток Советского Союза. Эти мысли терзали его душу, временами заставляя от бессилия скрипеть зубами и забывать, что он историк, лишая его в такие моменты интереса, свойственного ученому.

Любопытно, что Марта Шмидт равнодушно реагировала на сводки с фронтов, не выражая особых радостных эмоций и, как он отметил, даже демонстрировала некую холодность. После очередных бравурных сводок она поджимала губы и незаметно вздыхала. Константин как-то не выдержал и спросил ее об этом, но она пробормотала что-то невразумительное и ушла от ответа со свойственным ей простодушием. Однако причины ее странного поведения открылись ему немного позже.

В этот день, ближе к полудню, он имел пространный разговор по телефону с Вольфрамом Зиверсом.

— Добрый день, доктор Тулле. Я рад, что вы, несмотря ни на что, остались живы и продемонстрировали всем нам пример несгибаемой германской воли.

Константин поздоровался:

— Благодарю вас, господин генеральный секретарь.

Зиверс со свойственной ему прямолинейностью начал посвящать его в свои планы:

— Франц, как только позволит ваше состояние, я хотел бы вместе с вами сосредоточиться на экспериментах, которые мы планируем с гауптштурмфюрером Августом Хиртом. Очень хочу привлечь вас к работе. Ваши разработки новых методологий для наших антропологических исследований прекрасны. Знаю, вы недолюбливаете Августа, считаете его работу слишком жестокой. Но, мой друг, суровая правда истинной сути исследований иногда обязана переходить этические рамки в поиске зерна знаний. Вспомните великих ученых древности…

— Гауптштурмфюрер Август Хирт — чудовище, — не выдержал Константин Лебедев. — Я говорил и еще раз повторю: его методы и действия неприемлемы для настоящего ученого.

«Еще один проклятый упырь!» — подумал он, едва не озвучив свои мысли вслух, но вовремя одернул себя. — «Зря он тогда не подох от иприта, а предпочел ставить эксперименты на заключенных концлагерей».

По-видимому, эскапада Лебедева привела Зиверса в замешательство, потому что лишь после секундной паузы он сказал:

— Франц, вы добрый немец и великодушный человек, но мы должны быть беспощадны к врагам фюрера и Рейха. Мы в кольце врагов, и поэтому никакой пощады и угрызений совести!

— Гауптштурмфюрер, после удара, под который попала моя машина, кроме ранений я получил тяжелую контузию и, к сожалению, потерял часть своих воспоминаний. Я абсолютно не помню многих важных вещей. Поэтому вряд ли в ближайшее время могу быть полезен вам. Увы, я даже не знаю, когда смогу принять ваше любезное предложение, но доктор Нейдер дает положительные прогнозы. Мне требуется время, чтобы восстановиться.

Тот снова пришел в некоторое замешательство от того, что Константин Лебедев в образе и личности Франца Тулле потерял память, но выразил уверенность в его скором «обретении и выздоровлении». Когда он узнал, что Нейдер попросил Эрнста Рюдина осмотреть его, то пришел в восторг и посоветовал прибегнуть к помощи его чудодейственных сеансов гипноза.

«Да уж, мне сейчас еще сеансов гипноза не хватало. Неизвестно, что я там наболтаю этому упырю… Окажусь прямиком в Гестапо в гостях у папаши Мюллера!» — подумал Лебедев, кладя трубку на рычажок.

Примерно через час Марта Шмидт снова пригласила его к телефону. Константин никогда не слышал голос этого человека, даже в записях, но по вкрадчивой, нравоучительной и одновременно надменной манере говорить он сразу понял, кто ему позвонил. Константин Лебедев с трудом нашел в себе силы произнести в ответ известное всем нацистское приветствие...

Гиммлер говорил именно так, как его пародировал Эрнст Шефер:

— Франц, очень прискорбно, что вы стали жертвой этой подлой бомбежки. Фюрер уже выразил Герингу свое крайнее недовольство и подверг его резкой критике, не сдерживаясь в выражениях, по поводу состояния защиты Берлина. Тем более, Батюшка Герри клятвенно обещал, что Luftwaffe не допустят, чтобы хоть одна бомба упала на улицы столицы. Сами понимаете, такая неэффективность может подорвать мораль среди населения и войск. Я уверен, что скоро все закончится нашей победой, и этот инцидент больше не повторится, уйдет в прошлое, не оставив следа.

Константин отметил про себя, что Гиммлер пренебрежительно назвал Геринга уничижительным прозвищем, демонстрируя к нему свое отношение.

— Доктор Тулле, я понимаю, что ваше состояние не позволяет вам со всем рвением отдаться работе… Есть одно весьма любопытное дело, требующее, чтобы с ним познакомился человек, обладающий знаниями и интуицией, присущими именно вам. Полиция обнаружила на улице женщину с явными признаками помешательства. Однако отчасти было замечено, что женщина обладает знаниями ведуньи, провидицы. Люди Блюме хотели сначала отправить ее в психиатрическую лечебницу, но все осложнено тем, что она не относится к линии древних матерей немецкой нации. Более того, она расово чужда нам, поэтому после всех допросов ее поместили в Заксенхаузен. Франц, как только позволит ваше состояние, прошу разобраться в этом деле. И если сочтете ее существование для Рейха полезным, оставьте для дальнейших исследований. Если же она не представляет интереса, пусть ее судьба решится на общих условиях заключенных лагеря.

«А я довольно востребованный человек среди этих вурдалаков!» — подумал Константин.

— Хорошо, рейхсфюрер. Я разберусь.

Они еще проговорили с Гиммлером по телефону около пяти минут на разные темы, большая часть из которых касалась быстрейшего выздоровления Франца Тулле и его значимости для работы в «Аненербе». Лебедев после беседы сделал заключение, что Гиммлер весьма хорошо осведомлен о его здоровье, особенно о проблемах с памятью, и поэтому ограничился общими вопросами.

Ближе к вечеру приехал доктор Эрнст Рюдин. Седовласый, респектабельного вида джентльмен с такой же седой бородкой, как у доктора Айболита, только от доброго литературного героя его отличал костюм темно-серого цвета и круглый значок со свастикой на лацкане, свидетельствующий о его принадлежности к нацистской партии. Его цепкий взгляд из-под нависших век и характерно сжатые губы свидетельствовали о сильной воле и принципиальном характере, где иногда убеждения рационального разума властвуют над здравым рассудком. Константин каким-то невероятным чутьем понял, что они с ним неплохо знакомы, предполагая, что его, Франца Тулле, исторические, антропологические и культурные изыскания не раз сводили с этим человеком в стенах «Аненербе».

Рюдин не стал церемониться и начал беседовать с Константином, как настоящий врач-психиатр, начав с общих вопросов о самочувствии:

— Как вы себя чувствуете сегодня?

Константин развел руками.

— Намного лучше, чем раньше. Раны почти зажили, дыхание спокойное, вся гарь с мокротой практически вышла.

— Есть ли какие-то определенные симптомы, которые вызывают беспокойство?

— Нет, кроме потери части воспоминаний.

Он задал еще несколько общих вопросов и перешел к сбору анамнеза:

— Франц, как долго вы замечаете потерю памяти?

— Сразу после того, как попал под бомбежку.

— Вы помните хоть что-нибудь после удара бомбы, до того момента, пока не потеряли сознание?

— Я помню лицо полицейского, который вытащил меня из горящего помещения... Простите, конечно же, из горящей машины. Из-за проклятой контузии я немного путаюсь.

Константин почувствовал, как бешено заколотилось его сердце, когда он вот так просто едва не проговорился об истинных обстоятельствах дела.

— Можете описать, какие именно события или информация забываются?

— Это воспоминания из моей прошлой жизни, то, что происходило со мной до удара бомбы. Сейчас все, что я узнаю, не забываю, и даже возвращается часть утраченных воспоминаний.

Психиатр аккуратно погладил бородку и спросил:

— Франц, вернувшиеся воспоминания у вас вызывают удивление или, может быть, как-то озадачивают?

— Нет, — ответил как можно увереннее Константин.

«Сука! Ты куда клонишь?» — подумал он, понимая, что за кажущейся простотой вопросов кроется какой-то скрытый смысл.

Эрнст Рюдин очень внимательно следил за Константином. Потом пошли вопросы о жизненных обстоятельствах: может ли он рассказать о повседневной жизни и работе? Сложно ли ему выполнять обычные задачи? Наряду с потерей памяти, замечал ли он изменения в настроении, поведении или когнитивных способностях?

Их было много. Лебедев не давал себе расслабиться и держал под контролем каждый ответ, при этом стараясь не выдать свое внутреннее напряжение. В какой-то момент Эрнст Рюдин совершенно неожиданно спросил:

— Замечали ли вы изменения в письме или других личных проявлениях, которые вы не можете объяснить?

— Пока что я не могу толком писать, — ответил, усмехаясь, Константин Лебедев и поднял две перебинтованные руки, не понимая, куда клонит Рюдин. — Надеюсь, завтра утром Марта снимет мне повязки, и я это проверю.

— Хорошо, — не унимался врач. — Скажем так, были ли ситуации, когда вы обнаруживали у себя предметы, происхождение которых не можете вспомнить?

«Ну, если исключить тот случай в Тибете, о котором мне говорил Шефер, то нет», — подумал Константин и твердо ответил:

— Нет.

Эрнст Рюдин многозначительно промолчал и спросил:

— Бывали ли моменты, когда вы чувствовали себя как кто-то другой? Я не спрашиваю, испытывали ли вы ощущение, что внутри вас говорят разные "голоса" или "личности". А именно, как кто-то другой?

Лебедев почувствовал, как по спине побежали мурашки.

— Нет, — жестко ответил он. — Ничего подобного я не чувствовал.

Эрнст Рюдин удовлетворенно кивнул:

— Замечательно. Дело в том, что у вас очень любопытная потеря памяти… И если бы я не знал вас так хорошо раньше, то предположил бы в вас наличие двух личностей. Или же другого человека под идентичным образом. Подчеркиваю, дорогой Франц, это лишь предположение, основанное, как говорили древние греки, на enthousiasmos, это именно мое наитие врача. Вы не хотите попробовать сеанс гипноза? Он может дать самые позитивные результаты в вашем случае.

«Ага, упырь, разбежался!» — подумал Константин Лебедев. — «Сейчас!»

— Нет, Эрнст, у меня нет такого желания. Я очень благодарю вас за заботу, но верю, что со временем ко мне вернется вся моя память, благодаря моей воле и упорству. Я усердно работаю над этим, дайте только время.

Они еще немного побеседовали. Рюдин одобрил прописанный Нейдером покой, капли кокаина и уехал. После его ухода Лебедев сидел некоторое время, приходя в себя. Потом встал и, сняв пижаму, сменил майку, которая стала влажной за короткий период беседы с психиатром.

«От этого дьявола нужно держаться подальше», — заметил он про себя.

После ужина Константин, несмотря на все протесты Марты Шмидт, поднялся к себе в комнату, намереваясь заняться делами. Ее он решил отпустить домой на сутки. Но это вызвало еще больше протестов. И чтобы хоть как-то избавиться от ее назойливой опеки, попросил съездить в Тюрингию, в их родовой дом, проверить «на всякий случай, как там дела».