Волшебный кот

Алёна обернулась.

Мама стояла в дверях — высокая, в любимом сером свитере, волосы убраны наспех, на щеке след от пыли — целый день таскала коробки. И смотрела на дочь с таким выражением, которое Алёна умела читать хорошо: ну пожалуйста, ну скажи, что нравится, я так старалась.

— Мама, — сказала Алёна, — это моя комната?

— Твоя.

— Совсем моя? Серёжа не будет сюда заходить?

— Без стука — нет.

Алёна медленно обернулась. Посмотрела на замок на стене. На кровать с подушками. На шкаф с зеркалами. На кресла.

Потом набрала воздух и завопила так что в коридоре испуганно загремело что-то в переноске с Симбой.

Мама засмеялась — облегчённо, радостно, как смеются, когда всё получилось.

Кот появился в комнате через полчаса.

Алёна как раз разбирала дом Барби — изучала каждую комнату по очереди, трогала крошечную мебель, переставляла Барби с места на место. В гостиной у Барби был диванчик не больше ладони Алены, крошечный телевизор и ваза с цветами размером с напёрсток. На кухне — плита с конфорками, которые не горели, но выглядели совсем настоящими. В спальне — кровать с покрывалом в горошек и тумбочка с лампой, которую можно было открыть.

Алёна уже достала свою розовую рулетку с портретом Барби на корпусе — ту самую которую нашла год назад в магазине канцтоваров и немедленно влюбилась, совершенно бесполезную и совершенно необходимую — и положила её на крошечный столик в гостиной Барби. Встала как родная.

Именно тогда она услышала за спиной знакомый звук — мягкие шаги, потом тишина, потом снова шаги.

Она обернулась.

Симба стоял в дверях и осматривал комнату с тем деловым видом, с которым осматривают помещение перед тем как принять решение — подходит оно или нет. Он повёл носом влево, потом вправо. Прошёл вдоль стены. Обнюхал кресло — потёрся о его ножку щекой, оставляя невидимую метку. Это означало: моё. Это теперь моё кресло.

— Симба, — сказала Алёна, — это моё кресло.

Кот посмотрел на неё. В его зелёных глазах было написано спокойное и абсолютное несогласие.

Потом он подошёл к ковру — розовому, мягкому, такому что хотелось ходить по нему только босиком — потоптался, примеряясь, и вдруг совершенно неожиданно повалился на спину и стал кататься с блаженным видом, раскинув все четыре лапы.

— Одобряешь? — спросила Алёна.

Симба перевернулся на живот и посмотрел на неё зелёными глазами.

— Я тоже, — сказала Алёна.

Она снова повернулась к дому Барби. Достала из сумки плюшевого медведя — большого, бежевого, с чёрными пуговичными глазами и красным шерстяным шарфом. Его звали Тедди. Он жил у Алёны с трёх лет, потёртый немного на левом ухе — в три года Алёна любила жевать мягкие игрушки — но по-прежнему очень важный. Очень настоящий.

Рядом с Тедди она посадила зебру.

Зебру подарили на день рождения — в сентябре, месяц назад. Новенькая, яркая, в чёрно-белую полоску, с пышной чёрной гривой и смешными длинными ресницами. Имени у неё пока не было — Алёна думала. Имя должно быть правильным.

Она поставила их рядом на кровати — медведя и зебру, плечом к плечу, лицами к окну.

— Тедди, — сказала Алёна серьёзно, — это зебра. Зебра, это Тедди. Вы будете жить вместе. В одной комнате. Так что вам придётся подружиться.

Она посмотрела на них. Тедди смотрел пуговичными глазами — спокойно, тепло, чуть серьёзно. Зебра смотрела с любопытством — или так казалось.

— Они обязательно подружатся, — сказала Алёна уверенно.

Кот встал с ковра, отряхнулся с достоинством и направился в угол комнаты.

Там у стены стоял старый комод.

Тёмный, почти чёрный, с медными ручками в виде колец. Он достался маме от бабушки, и мама не хотела с ним расставаться несмотря на то, что он немного не вписывался в новый интерьер. «Пусть стоит», — сказала мама. «Это память.»

Симба подошёл к комоду.

Остановился.

Что-то изменилось в том, как он держал голову — она чуть наклонилась, уши развернулись вперёд. Он медленно, очень медленно потянулся носом к стене за комодом.

Алёна смотрела на него не понимая.

Симба нюхал стену.

Долго. Очень долго — дольше чем нюхают просто интересный запах. Алёна видела, как двигаются его бока — дыхание стало частым, коротким. Хвост, который обычно держался трубой медленно опустился вниз.

Он попытался пробраться между комодом и стеной — щель была слишком узкой, он не пролез, но продолжал тянуться туда, к стене, с каким-то странным упорством.

— Симба? — тихо позвала Алёна.

Кот не обернулся.

Алёна сделала шаг к нему. Потом ещё один.

И тут Симба выгнул спину.

Резко, в одно мгновение — только что был обычный кот и вот уже совсем другое существо, выгнутое дугой, с поднятой дыбом шерстью на загривке, с хвостом, распушённым вдвое обычного. Он зашипел — и этот звук Алёна не могла ни с чем сравнить. Не злость. Не предупреждение. Что-то другое.

Так шипят, когда видят то, чего видеть не должны.

Когда видят то, чего нет.

Он вылетел из комнаты так стремительно что Алёна отпрянула. Затопотал по коридору — раз, другой, третий — потом затих.

С кухни донеслись голоса. Мамин — живой, тёплый, рассказывает что-то. Папин — низкий, спокойный, смеётся в ответ. Звук чайника. Звук чашек. Серёжин голос — что-то говорит, мама отвечает, все смеются.

Счастливая семья на кухне.

Никто не слышал.

Никто не заметил.

Тишина навалилась неожиданно громко.

Алёна стояла посреди своей новой замечательной комнаты. За окном смеялись дети во дворе. Солнце лежало золотым прямоугольником на голубых обоях рядом с нарисованным замком. На кровати сидели Тедди и зебра — плечом к плечу, смотрели в окно.

Всё было хорошо.

Только комод стоял у стены.

И стена за ним молчала.

Пока.

ГЛАВА 2. Симба

Симбу принесли в коробке.

Не в специальной переноске с решёткой и замком — в обычной картонной коробке из-под обуви, с дырками, проткнутыми шариковой ручкой. Папа держал коробку обеими руками и улыбался той улыбкой, которая бывает у людей, когда они точно знают, что сейчас произойдёт что-то хорошее.

Алёне было шесть лет.

— Там кто-то есть, — сказала она.

— Возможно, — сказал папа.

— Там живое.

— Очень может быть.

— Папа.

— Да?

— Там котёнок.

Папа засмеялся и поставил коробку на пол. Алёна опустилась рядом на колени. Коробка слегка шевелилась — изнутри, осторожно, как будто тот, кто внутри ещё не решил, как к этому всему относиться.

Папа открыл крышку.

Котёнок сидел в углу коробки и смотрел на Алёну.

Рыжий. Совсем маленький — помещался на двух ладонях. Огромные зелёные глаза на круглой голове. Белые лапки — все четыре, как будто перед выходом надел носочки. Белый воротничок на шее — пушистый, аккуратный, как будто специально накрахмаленный. Остальное — рыжее, яркое, почти оранжевое.

Он смотрел на Алёну.

Алёна смотрела на него.

— Как его зовут? — спросила она шёпотом.

— Пока никак, — сказал папа. — Ты придумаешь.

Котёнок открыл рот и сказал что-то. Тихое, вопросительное, совсем не страшное.

— Симба, — сказала Алёна немедленно.

— Почему Симба?

Алёна посмотрела на котёнка. Котёнок смотрел на неё. В его зелёных глазах было что-то такое — серьёзное и одновременно совершенно бесстрашное, как у того, кто знает, что всё будет хорошо, но молчит об этом из скромности.

— Потому что он король, — сказала Алёна. — Просто пока маленький.

Папа помолчал. Посмотрел на котёнка. Котёнок посмотрел на папу — с тем же невозмутимым достоинством.

— Пожалуй, — согласился папа.

Котёнок рос быстро.

Уже через полгода стало ясно что Симба будет большим. Очень большим. Ветеринар смотрел на него с нескрываемым уважением и говорил: «Какой экземпляр». Мама смотрела на растущие счета за корм и говорила другое — но тоже с уважением, просто другого рода.

К двум годам Симба стал огромным.

Не просто большим — огромным. Когда он растягивался на диване он занимал треть дивана. Когда он садился на подоконник он становился маленьким. Когда он проходил мимо ног он задевал их боком как маленький тёплый поезд.

Белые лапки остались. Белый воротничок остался. Зелёные глаза стали ещё больше — янтарными, глубокими, такими что иногда казалось будто они смотрят немного дальше, чем видно обычному взгляду.

Серёжа называл его Жирный.

Симба на это не реагировал — так же как не реагировал ни на какое другое слово кроме своего имени и слова «есть». На «Жирный» он просто смотрел на Серёжу долгим зелёным взглядом и отворачивался. С тем выражением, с которым взрослые люди реагируют на несмешные шутки.

— Он меня не любит, — однажды сказал Серёжа.

— Он тебя любит, — сказала Алёна.

— Он никогда не идёт ко мне.

— Он идёт, когда ты болеешь.

Серёжа подумал. Это было правдой. Когда Серёжа болел — а болел он громко, с температурой и капризами — Симба неизменно приходил и укладывался рядом. Не на ногах как у Алёны — рядом, вплотную, тёплым боком. И лежал столько сколько нужно.

— Это случайность, — сказал Серёжа.

Симба посмотрел на него. Зевнул. Ушёл.

— Не случайность, — сказала Алёна.

У Симбы были правила.

Не у семьи правила для Симбы — у Симбы правила для себя. Собственные, выработанные очевидно в результате долгих размышлений и не подлежащие обсуждению.

Первое правило: утро начинается с обхода.

Каждое утро, в одно и то же время — раньше будильника, раньше всех — Симба проходил по всей квартире. Методично, комната за комнатой. Заглядывал в углы, проверял подоконники, обнюхивал двери. Что именно он проверял — никто не знал. Но если обход не был завершён он не успокаивался.

Мама однажды закрыла кладовку на ключ и забыла.

Симба сидел перед кладовкой сорок минут и смотрел на дверь. Молча. Неподвижно. С таким выражением что мама в конце концов встала, нашла ключ и открыла.

Симба вошёл. Обнюхал всё. Вышел. Лёг спать.

— Что он там проверяет? — спросил Серёжа.

— Всё в порядке, — сказал папа. — Работает.

Второе правило: еда в одно и то же время.

Отступлений Симба не признавал. Если миска не появлялась в положенный час он садился рядом с миской и смотрел на ближайшего человека. Не мяукал — просто смотрел. Этого было достаточно. Под этим взглядом люди как-то сами собой обнаруживали что вспомнили про еду и немедленно идут её насыпать.

— Он гипнотизирует, — говорил Серёжа.

— Он просто смотрит, — говорила Алёна.

— Это и есть гипноз.

Третье правило: спать в своём домике.

Это было важно. Это было принципиально. Домик стоял в углу гостиной — мягкий, круглый, с бортиками, тёмно-серый в белый горошек. Мама купила его когда Симба был ещё котёнком и с тех пор меняла на больший размер дважды. Сейчас домик был такой что в него мог бы сесть Серёжа — если бы захотел, что, конечно, исключено.

Симба спал в домике каждую ночь.

Без исключений.

Можно было сколько угодно звать его на диван, на кресло, на кровать — он приходил, ложился, мурчал полчаса и уходил в домик. Там он сворачивался клубком, засовывал нос под хвост и спал до утра с таким видом будто это единственное правильное место в мире.

— Может ему там неудобно? — однажды спросила Алёна.

— Ему там очень удобно, — сказала мама. — Это его место. Он так решил.

Алёна смотрела на спящего Симбу. Симба спал с совершенно счастливым видом.

— Хорошо, когда есть своё место, — сказала Алёна.

Мама посмотрела на неё как-то особенно — тепло и немного удивлённо, как смотрят, когда ребёнок говорит что-то неожиданно точное.

— Да, — сказала мама. — Хорошо.

История с кладовкой случилась в марте.

Симбе было три года. Он находился в расцвете сил и любопытства — а любопытство у него было такое что мама однажды сказала: «Это не кот, это следователь». Он залезал везде. Под ванну. За холодильник. В шкаф если открывали больше чем на пять минут. В пакеты из магазина ещё до того, как их успевали разобрать.

В тот день мама открыла кладовку чтобы достать что-то с верхней полки. Потом её позвал папа. Потом позвонили в дверь. Потом ещё что-то случилось — как всегда случается что-то, когда совсем некстати.

Кладовку она закрыла.

Вместе с Симбой.

Обнаружили это через два часа. Сначала Алёна заметила, что кота нет — нигде, ни на одном из его обычных мест. Потом папа заметил странный звук из кладовки — не мяуканье, а что-то среднее между возмущением и философским смирением.

Папа открыл кладовку.

Симба вышел.

Он был перемазан с головы до хвоста.

Белые лапки — серые. Белый воротничок — с разводами. На боку — что-то коричневое похожее на засохшее варенье. На левом ухе — следы побелки. Хвост — отдельная история, которую лучше не рассказывать.

Он вышел, сел посреди коридора и посмотрел на папу.

Потом на маму.

Потом на Алёну.

Потом на Серёжу.

Это был взгляд человека, пережившего многое, который осмыслил произошедшее, что привело к определённым выводам о качестве организации домашнего хозяйства.

Серёжа захохотал первым. Потом Алёна. Потом папа — сначала пытался сдержаться, потом не смог. Мама смеялась и одновременно говорила «бедный, бедный» и уже тянулась за полотенцем.

Симба позволил себя помыть.

С достоинством. Не сопротивлялся — только смотрел на маму во время всей процедуры с таким выражением как будто снисходил. Как будто делал одолжение. Как будто говорил: ладно, так и быть, но имей в виду что я это запомню.

Потом вышел из ванной, отряхнулся, прошёл в гостиную и лёг в домик.

— Обиделся, — сказал Серёжа.

— Не обиделся, — сказала Алёна. — Устал.

Симба из домика покосился на них одним глазом. Закрыл.

— Точно обиделся, — сказал Серёжа.

Но вечером, когда мама сидела на диване с книгой, Симба вышел из домика, запрыгнул к ней на колени и громко замурчал. Долго. Минут двадцать.

— Простил, — сказала мама.

Расчёсывать Симбу начала Алёна.

Случайно — в том смысле что никто её не просил и специально она не планировала. Просто однажды увидела в магазине расчёску — специальную, для длинношёрстных кошек, с редкими металлическими зубьями и деревянной ручкой. Купила на карманные деньги. Принесла домой.

Симба сначала отнёсся к расчёске с подозрением.

Понюхал. Отошёл. Потом вернулся и понюхал ещё раз. Потом сел и стал ждать — с таким видом как будто понял для чего это и решил дать шанс.

Алёна начала осторожно — с холки, потом по спине, медленно, не торопясь. Симба не ушёл. Сидел. Потом чуть наклонил голову. Потом закрыл глаза.

И замурчал.

Не сразу — постепенно, как будто мурчание нарастало откуда-то изнутри, становясь всё громче и ровнее пока не превратилось в тот звук, который Алёна про себя называла «настоящим» — глубокий, вибрирующий, такой что его можно было не только слышать, но и чувствовать ладонью через расчёску.

С тех пор это стало ритуалом.

Каждый вечер — не обязательно долго, иногда десять минут, иногда полчаса. Алёна садилась на пол или на кровать, Симба устраивался рядом или перед ней, и начиналось расчёсывание. Медленное, без спешки.

Это было странно успокаивающим.

Не только для Симбы — для Алёны тоже. Когда что-то шло не так, когда был плохой день или тревожный вечер или просто накапливалось что-то неназванное — расчёсывание помогало. Мурчание Симбы было как якорь. Как что-то очень твёрдое и очень тёплое посреди всего остального.

Мама однажды заглянула в комнату и увидела их — Алёна на полу, Симба перед ней, глаза закрыты, мурчание слышно даже из коридора.

— Вы оба медитируете? — спросила мама.

— Мы расчёсываемся, — серьёзно ответила Алёна.

— Одно и то же, — сказала мама и улыбнулась.

В новой квартире вечером было тихо.

Коробки частично разобраны, частично стоят у стен — завтра, решила мама, всё завтра, сегодня просто жить. Папа нашёл в одной из коробок чайник и это было воспринято как победа. Серёжа обнаружил свою комнату и немедленно исчез в ней с видом человека, у которого есть планы.

Алёна сидела на полу своей новой комнаты.

Расчёска лежала рядом. Симба сидел перед ней — большой, рыжий, с белыми лапками аккуратно сложенными под грудью. Смотрел на неё.

— Ну что, — сказала Алёна, — нравится тебе здесь?

Симба моргнул медленно. Медленное моргание у котов — это доверие. Это «я тебя вижу и мне хорошо». Алёна знала это давно.