Слепак надевает колпак

Адександра Медведкина

Слепак надевает колпак

Глава 1. Шутка

Шлюзовой район порос серыми многоэтажками, на горизонте громоздились яруса облаков, похожие на перевернутые водопады. Хотя вокзал еще оставался светлым пятном, дальние улицы накрыл темный дождевой колпак. Далеко справа, там, где поросшие желтой травой пустоши с опорами ЛЭП выходили к берегу реки, небо взорвалось громовым раскатом, и город подпрыгнул. Рита представила: где-то вылетели стекла из окон, погас свет.С самого утра что-то пошло не так. Как будто встала не с той ноги, окружающее казалось незнакомым, вывернутым наизнанку. А вечером они оказались на вокзале.

В открытые окна машины дул мокрый ветер с Волги. Рита не слышала, о чем говорили родители, но, догадывалась, что обсуждали поездку. В гости к бабушке – как к волку в брюхо Обычно в дороге она читала или слушала плеер, но тогда моргание светофоров и хлопающий шум вытеснили все мысли из ее головы.

Снаружи было тепло и сыро, сильно пахло креозотом. Особый вокзальный мандраж был в шипении тормозящего поезда, в шарканьи бегущих ног. Родители поднимались по ступенькам на холм, где стояло здание вокзала, Рита плелась следом. Темное небо так широко раскинулось над городом, и почему-то ей хотелось остаться тут, на ступеньках. Смотреть вверх, задрав голову, и ждать: что будет?

На перроне мать, маленькая, кудрявая, стянула у горла воротник плаща. Ветер раздувал полы, превращая ее в воробья, застигнутого непогодой. Отец курил, зябко прижимая локти к бокам. Они о чем-то спорили, а Рита все смотрела на поезд. В окнах его было темно, хотя он пришел из Самары уже с пассажирами, и здесь ему предстояла долгая стоянка и посадка.

В голове вагона появились затянутые в серое проводники. Лязгали откидные подножки. Рита пыталась рассмотреть в окнах людей, которые уже заняли свои места в вагоне. Надеялась, что у нее будут хорошие соседи.

Отец оттянул рукав джемпера и посмотрел на часы: «Задерживают посадку».

— Может, не надо было все-таки так торопиться, — мать хмурилась, — Не нравится мне, — она повернулась к Рите, — что ты одна едешь.

— Будь умницей, — сказал отец, а мать уже совсем расклеилась и прижимала к губам платок; Рита помнила, что ее апрельская бабушка тоже такая: глаза на мокром месте, что встреча, что проводы.

Наконец, у дверей вагона появился молодой проводник с тяжелыми веками. Загадочное существо, чисто персонаж кошмарного сна. Она тут же нашла для него имя: «Крючкотворец», он бы работал, — дайте его только Рите в руки, — в огромном пустом здании, похожем на заброшенный завод. Составлял бы документы на мертвых языках, «договор на души», что-нибудь в этом роде. Серое было ему к лицу.

Тут отец подхватил Ритину спортивную сумку, мать сунула ей в руку паспорт с билетом.

Впереди стояло еще несколько человек, под ногами у всех путалась маленькая черная собачка. Когда проводник вернул Рите билет, — глаза у него были просто топи, мутные топи, прекрасный крючкотворец из него бы вышел, — она толкнулась к отцу, выцарапала из его руки ремешки сумки и вошла одна. Долгие проводы — лишние слезы.

В вагоне было темно, как в кино перед началом сеанса. Узкий проход, ряды сидячих мест, белеют косынки подголовников. Пахнет духами и по́том, от запаха синтетической обивки щиплет в носу. Свет горит только в тамбуре и все удаляется по мере того, как Рита продвигается к своему месту. Впереди по проходу, по-медвежьи переваливаясь, шаркают люди-тучи.

Ее место в конце вагона, билет отец взял в последний момент. Место у окна уже занято.

«Почему не включают свет?»

Протащив по полу объемную спортивную сумку, Рита ногой отпихнула ее с прохода и шлепнулась на жесткое сиденье. Дернула язычок «молнии» ветровки.

Ее сосед проснулся. Заметил, что Ритины родители пляшут у окна, спросил, не хочет ли она пересесть. Они поменялись. Желтые шторки были заткнуты за металлический прут, стекло запотело, как кувшин с лимонадом. Рита протерла его рукавом. Ветер усиливался, гонял по перрону фантики и окурки. Рита помахала родителям: «Идите, идите!»

Свет в салоне все не давали; народу снаружи прибавилось, вечерний сумрак забурлил.

Что-то такое снилось ей вчера Автостанция или взлетное поле, пылающие точки далеких огней. Осталось ощущение простора, сумерек, ледяного ветра. Точнее теперь было не вспомнить.

В кармане ветровки зажужжал телефон. Порывы ветра рвали голос матери, он то исчезал, то вспыхивал в динамике:

— Приедешь — напиши! Сразу! Хоть два слова: как бабушка?

— Ладно! — Рита повысила голос, — конечно, напишу!

— аменское! — мать утонула в помехах.

— Что?

— Езжай прямо до Выхино, а то запутаешься! Не надо через Раменское!

— Мам, я разберусь! Не волнуйтесь, я помню!

Отец взял у матери трубку: — Я тебя люблю, маргаритка. Если что, сразу звони.

Рита прижала ладонь к стеклу: — И я тебя!

Она помахала им: «Уходите, уходите!», но они остались ждать, курочка и журавль, полные беспокойства. Снаружи еще прибавилось народу, синий сумрак забурлил. Наконец, под потолком одна за другой вспыхнули лампочки, Рита закрылась от света рукой. Когда снова посмотрела в окно, уже не нашла родителей в толпе провожающих. Отражение превращало ее лицо в туманный череп с провалами глазниц.

От очередного громового раската вокзал загудел, и сразу дождь зашумел так плотно, что утонуло все: город и станция, протянувшиеся в туман рельсы. Автозаводск соскользнул в глубокий подводный сон. В вагоне стало влажно, сильнее запахло рекой. Проводник просил провожающих покинуть вагон.

Поезд дернулся. Поползла платформа, огни, все быстрее. Пролетели мимо и соскользнули в серую муть вывески магазинов, светившиеся сквозь дождь. Родители были теперь далеко. Может быть, они все еще шли, то и дело оборачиваясь, к маленькому перевалу через вокзальный холм. Скоро они добредут до стоянки и сядут в такси. Им помигают вечерние фары, красные, белые искры в темном потоке. Минут через сорок они будут дома. А Рите всю ночь вариться в грозовом брюхе. В первый раз едет одна, теперь ничего уже нельзя изменить, если отказываться — так надо было сразу. С другой стороны, — разве она могла отказаться?

С верхней полки пополз огромный туристический рюкзак соседа, и он вскочил, успел подхватить. Затолкал обратно. Рита предложила пустить его к окну, но он сказал, что она может остаться. Это было здорово. А сосед оказался примерно ее возраста, класс одиннадцатый. Его плащ-дождевик свисал с маленького крючка перед Ритиным лицом. На соседе был черный джемпер, джинсы и кеды-селедки. Он здорово напоминал щенка овчарки: уши торчком, готов играть, бежать, кусаться. Рита поспешно вынула из сумки шоколад и газировку. Сунула их в карман на чехле переднего сиденья.

— Закиньте мою тоже, пожалуйста.

Он молча поднял ее сумку, пристроил на колено, и замер, задумался. Наклонился к ней.

— Ри-та, — раздельно пробормотал. — Я тебя не узнал сначала.

Собственное имя стукнуло ее по лбу.

— Типа привет? — он ждал ответа.

Мальчишечье лицо казалось знакомым. От его джемпера пахло печеньем и табаком; запах почему-то напомнил Рине о доме. О темной прихожей, где на полке над зеркалом лежат летние панамы, зимние шапки, а с крючков свисают куртки и невесомые мамины шарфики. Где она его видела?

— Не узнаешь?

Он нахмурился, а Рита медленно покачала головой.

— Извини. Нет, не знаю.

Казалось она попала в странный, тревожный сон, где правила сбиты, все идет чуть-чуть не по-людски. Конечно, все это сон: мрачная история с бабушкой, из-за которой она оказалась в поезде, гнетущая атмосфера вокзала, накрытого грозой. Если бы можно было остаться дома, провести лето с книжками и радио, она бы так и сделала. Но бабушка звонила и звонила: «Когда ты ко мне приедешь?»

Лязг туалетной двери за спиной и резкий запах хлора уничтожили гипотезу: это был не сон.

— Ладно, — сказал мальчик, — проехали.

Гроза над Автозаводском продолжала бушевать. В окне показался темный поток, поезд загрохотал по мосту через Волгу. Окажись тут сейчас какой-нибудь заблудившийся ОМик, наверное, его тут же проглотил бы какой-нибудь водоворот, он пропал бы навсегда, как в Бермудском треугольнике.

Ритин сосед так и остался сидеть с краю. По странному стечению обстоятельств оба они ехали в Богом забытый подмосковный городок, Апрельск. Он значит, из Самары, Рита — из Автозаводска. Его звали Марк. Марк Буранов. Он был курносый, черноглазый. Его худоба как будто происходила от его чрезмерной подвижности: Марк вертелся на месте, оглядывался, из его карманов доставались проволоки, цепочки и магниты, все это скреплялось друг с другом в невероятных комбинациях. Казалось, Марка донимает внутреннее электричество, и, если он не поделится им с маленькими вещами, прыгающими в его пальцах, это электричество сожжет его самого. Голос у Марка давно сломался, но, когда он волновался, его голос подлетал, становился почти детским.

«Обожаю паршивую погоду», — поделился Марк. – А ты?

— Ну да, может быть.

Марк устало откинулся на спинку сиденья. Когда проводник проверил билеты и бесшумно вернулся в начало вагона, Марк качнул к Рите голову, и уточнил, как бы между прочим, будто они на этом и остановились:— Ты пошутила, да? Насчет того, что ты меня не знаешь.

У него был знакомый голос. Но никаких воспоминаний этот голос из памяти не вытягивал.

— Не пошутила. Ты путаешь меня с кем-то, — Рита посмотрела ему в глаза, и он с готовностью уставился в ответ. — Я живу на Молодежном бульваре. Хожу в 24-ю школу.

Рита ждала, что он скажет: и правда, обознался. Или, например: живет там-то, ходит в 13-ю, назовет общих знакомых, что-нибудь в этом роде. Тогда она, может, вспомнит, где его видела.

— Так, — сказал Марк, — ну, допустим. Ты тоже выглядишь как будто немного по-другому. Мелковато, — он дернул подбородком: — сколько тебе лет? Тринадцать?

Тут Рита сказала, что это не его дело, отвернулась. Шарахнула дверь тамбура, приветливо обдав их запахом мочи и хлора. Марк высунулся в проход и обежал взглядом вагон.

— Это не смешно, — он нервно тер подбородок, — вообще, это настолько плохо, насколько может быть...

Рита устало ткнулась виском в холодное стекло. Скосила глаза на соседа: его лицо обиженно твердело.

Он снова на нее уставился. В серых глазах светился ужас.

— Забыла меня? — шипел он, — ты серьезно? Это же капец!

Марк говорил, как старый друг, как человек, которого знаешь всю жизнь; но, если бы он не представился, Рита ни за что не угадала бы, как его зовут.

— Слушай, что ты хочешь? Если ты знаешь меня Когда вот мы с тобой в последний раз встречались?

Он выдохнул. Лицо его как-то стянулось, уши торчали, на лбу поблескивал пот. Он оттянул ворот джемпера. Уставился в спинку переднего сиденья.

— Так. Ну, это легко. В ночь. С пятницы на субботу. Лапантом. Потом берег и катер, — Марк повернулся, его взгляд вцепился в Ритины зрачки. — Ну?

Рита совершенно не понимала, о чем он говорит, и, в то же время, название было знакомо. Ночной безлюдный берег и большой прогулочный катер — тоже. Откуда?

— Ла-пан-том, — едва слышно повторил Марк, и она запаниковала. Странное ощущение ломоты в затылке, просачивающейся боли, перешло в озноб.

— Перестань!

Нет, не стоило садиться в этот поезд. Нельзя было вписываться в эту затею.

— Попробуй вспомнить, — в голосе Марка было отчаяние, будто пришел он домой, а его там не узнают, его жизнь разрушена, и куда же ему теперь идти.

Она отвернулась. Тряский сумрак несся за окнами. Снилось ведь вчера что-то перед поездкой на вокзал, правильно? Простор и ночь, и взлетное поле. Так. А ночью — до того? С пятницы на субботу?

Небо над городом подергивали молнии. Форточки были закрыты неплотно, и от окон тянуло кислым металлом и сочной ночной влагой.

Что бы ни было там, сны — это только сны. Были взлетные поля в крошеве посадочных огней. Ветер. Никаких мальчишек, никаких катеров.

— Лапантом, — пробормотал Марк.

Рита закрыла глаза.

если закрыть глаза, можно увидеть длинную ленту пирса и белые, похожие на уснувших чаек, катера на черной воде. Вдалеке виден белый каменный хребет Подиума, моста, протянувшегося в бесконечность вечной ночи.

Тряхнуло. И Рита вместе с поездом рухнула в пропасть. Темя загорелось холодным огнем. Она вцепилась в подлокотник.

«Ла-пан-том...»

Собственные слезы удивили и напугали ее. Но приглушенный свет, жесткие сиденья, дребезг и стук колес постепенно возвращались на место.

— А-а, — лицо Марка оттаяло, — значит, не все потеряно? Что-то у тебя там осталось? — он постучал себя по лбу указательным пальцем.

«Тогда было не летное поле, — Рита пыталась найти сон, вспомнить. — Там были такие деревянные мостки». Она вспомнила слово: «причалы».

— Где это? Что такое Лапантом?

— Это ты должна знать, где это!

Поле и самолеты, причалы и лайнеры — по-настоящему это было неважно. Потому что по-настоящему вчера Рита была дома.

— Я была дома, — Рита смотрела укоризненно. — Дома, с родителями. Мама помогала мне собирать вещи.

— Ну нет, — сказал Марк, — ну нет! Нет, нет, нет, нет!

— Да иди ты к черту, — она поднялась в кресле, высматривая свободное место.

— Стой-стой, — он ухватил ее за локоть. — Боже! — передернулся, будто его колол дурацкий шерстяной джемпер, — ну, извини, ладно? Извини! Не помнишь, ну и черт с ним.

Она замерла, пальцы вцепились в спинку переднего кресла.

— Это просто шутка. Я хотел с тобой познакомиться, — Марк старался говорить тихо, — просто шутка. Мы не знакомы. Идет? — он потянул ее локоть, чтобы она села на место. — Мы ни-ког-да не виделись раньше. Вообще!

Рита оторопело смотрела на него.

— Шутка?

— Да! — из-за его вежливой улыбки проглядывал ужас, — ехать долго, почему не познакомиться? — он нервно облизнулся. — Ну, прости, тупо придумал.

— Но а мое имя?

Марк вжался в сиденье, лицо сморщила улыбка, гримаса: — Угадал? Просто угадал. Я отлично умею угадывать. Я не знал, как тебя зовут.

Рита покачала головой.

— Ты чокнутый. Псих.

Хорошо бы пересесть, все-таки. Можно попросить проводника. Марк уйдет в туалет, она найдет проводника и попросит найти для нее другое место.

— Да нет. Угадал как Гудини, да? Как Дэвид Копперфильд, — его ладонь раскрылась для рукопожатия. — Ну, че. Приятно познакомиться, Рита.

Пирсы, катера он просто шутил —как умел, так и шутил.

— Все нормально? — Марк звучал участливо, как продавец услуг по телефону.

— Да, все Ладно. Только давай больше без шуток.

«Ну, а Лапантом?»

Это могло быть место из фильма, какого-нибудь киностарья 80-х. Воображение предложило образ-иллюстрацию: на экране вид сверху, камера поднимается над исполинским белым мостом, пронзившем ночь. Дальше – пирс, катера.

Да, и вообще, какая разница? Главное, как здорово, что они с Марком, все-таки, незнакомы. Если бы он оказался прав, это значило бы, что Рита забывает людей, родителям надо показать ее врачу.

Марк оставил ее в покое, отвлекся на телефон, писал кому-то сообщение. Рита поглядывала на него тайком. Спокоен, сосредоточен, нормален. Дописав, он убрал серенькую «Нокию» в карман. Зевнул, потянулся.