Свобода приходит в полночь

“Лорд Луис, – запротестовали мы, – вы один из самых славных деятелей Британии за последнее столетие. Если вы доверите свою биографию американцу и французу, в правящих кругах это будет расценено как государственная измена”.

Маунтбеттен фыркнул и сообщил, что наш ответ лишний раз доказывает, сколь мало мы понимаем британский истеблишмент – который сам он, надо признать, ни во что не ставил. Спустя несколько месяцев он вернулся к этому разговору. Его зять, лорд Джон Бреберн, хранитель архива, полностью поддерживал нашу позицию. Со вздохом облегчения мы предложили кандидатуру Хью Томаса, который в тот момент занимал королевскую кафедру истории в Оксфорде, однако сам герой явно склонялся к своему изначальному варианту. Он погиб прежде, чем вопрос был окончательно решен. Выбор официального биографа достался его зятю – и тот остановился на кандидатуре Филипа Зиглера, редактора нашей книги.

Мало кто знал, что под конец жизни у Маунтбеттена начались проблемы с сердцем. Дочери и лечащий врач уговаривали его разгрузить расписание и умерить рабочий пыл. Но редко когда благоразумные советы игнорировались с большим упорством.

Принимая нас у себя в лондонской квартире на Киннертон-стрит, он несколько раз заводил разговор о смерти. Его особенно занимала смерть Ганди, поскольку, по мнению нашего собеседника, после смерти Махатма добился того, чего не мог достичь при жизни, – разорвал порочный круг насилия в Индии. Его смерть получила значение и масштаб, какой мало кому даруется судьбой. Он не договаривал до конца, но было понятно, что и для себя он желает подобной кончины, надеясь придать смысл и достоинство последней главе своей жизни.

В августе 1978 года, как и каждое лето, он собирался провести отпуск с семьей в замке Классибон, в Ирландии. Перед отъездом он созванивался с одним из авторов этой книги. “Аккуратнее там, – предупредил автор своего героя. – Уж больно соблазнительной мишенью вы кажетесь для ИРА”.

“Дорогой Ларри, – ответил герой автору. – Сразу видно, что вы совсем не разбираетесь в проблеме. Ирландцы в курсе моей позиции по ирландскому вопросу. Мне ничего не грозит”.

Спустя несколько дней его катер, выходящий из гавани, взорвали террористы из ИРА. Вместе с ним погибли свекровь его дочери и мальчик[1].

Он не мог бы испытать ничего, кроме презрения, по отношению к людям, которые не гнушаются убийством пожилой женщины и ребенка. Что до него самого, то он почти сразу погиб в волнах безбрежного моря, которое столь много значило в его судьбе, а прежде – в судьбе его отца. Если бы его кончина внушила хоть каплю мудрости республиканцам и лоялистам, истреблявшим друг друга в Северной Ирландии, он наверняка счел бы ее достойным финалом, возможно, даже сопоставимым со смертью Махатмы Ганди, которым он так восхищался.

Пока мы работали над книгой, он часто говорил: “Разве смеем мы винить индуистов и мусульман за резню в Индии, когда в Северной Ирландии такие же люди, как мы, почитающие того же Христа Спасителя, продолжают убивать друг друга?”

Увы, спустя почти два десятилетия после смерти Маунтбеттена его собственная жертва и все последующие так и не смогли внушить жителям Северной Ирландии хотя бы тень той мудрости, которую Ганди завещал своим соотечественникам.

Ларри Коллинз

Доминик Лапьер

декабрь 1996

Пролог

Строгая арка из золотистого базальта горделиво вздымается в небо на небольшом мысу, омываемом водами Бомбейского залива[2]. Волны в гавани едва колышут мутно-зеленое месиво из отбросов и мусора вокруг бетонной эспланады, отделяющей арку от кромки моря. В тени величественной громады происходит малопонятное копошение: заклинатели змей и прорицатели, нищие и туристы, косматые хиппи, одуревшие от безделья и наркоты, неимущие и умирающие суетного мегаполиса. Редко кто поднимает голову, чтобы вчитаться в надпись над арочным пролетом: “Воздвигнуто в честь прибытия их императорских величеств, Георга V и королевы Марии, 2 декабря MCMXI”.

А ведь в свое время Ворота Индии служили триумфальной аркой для величайшей в мире империи, в чьих владениях никогда не заходило солнце. Их приземистый силуэт был первым, что видели с палубы теплохода поколения англичан, бросавших шропширские луга и шотландские холмы ради сказочных индийских берегов. Солдаты и авантюристы, коммерсанты и чиновники – все они проходили под ее сводами, чтобы беречь беценное сокровище британской короны, извлекать выгоду из завоеванного континента, нести бремя белого человека с несокрушимой уверенностью в том, что их нация рождена, чтобы править миром, а империи суждено жить вечно.

Все это далеко в прошлом. Сегодня Ворота Индии – каменная громада, подобная развалинам Ниневии и Тира: полузабытый памятник эпохе, которая завершилась под ее сенью четверть века назад.

Глава 1

“Нация, обреченная повелевать и подчинять”

Лондон, 1 января 1947

То была зима тревоги великой нации. Уныние накрывало Лондон, как ледяной туман. Пожалуй, в истории британской столицы такого мрачного, безрадостного Нового года еще не бывало. Мало кто в городе мог в это праздничное утро согреть достаточно воды, чтобы побриться или как следует умыться. Почти все лондонцы, за редкими исключениями, встречали Новый год в нетопленых комнатах, где пар шел изо рта. Похмелья не наблюдалось: в тех редких местах, где можно было накануне праздника отыскать виски, он стоил 8 фунтов за бутылку.

Редкие прохожие, едва нарушавшие тишину пустынных улиц, выглядели угрюмо и убого: кто в поношенной военной форме, кто в латаных-перелатаных пальто, переживших восемь лет затягивания поясов. Машин почти не встречалось, а те, что попадали в поле зрения, немедленно исчезали, как робкие призраки, словно стыдясь, что расходуют драгоценный бензин, доступный исключительно по талонам. В воздухе стоял тяжелый дух послевоенного города – смрад от обгорелых руин тысяч разрушенных бомбардировками домов.

А ведь этот безрадостный, тоскливый город был столицей державы-триумфатора. Прошло всего 17 месяцев с тех пор, как Британия вышла победительницей из самой страшной войны в истории человечества. Подвиги ее жителей, которые неизменно оставались на высоте и не теряли мужества среди невзгод, заслужили восхищение всего мира.

Однако победа досталась столь дорогой ценой, что неукротимые британцы оказались практически сломлены. От промышленности мало что оставалось, казна пустовала, некогда надменный фунт стерлингов сохраняли на плаву лишь вливания американских и канадских долларов, а казначейство не представляло, как вылезти из непомерных военных долгов. Заводы и фабрики по всей стране останавливались и закрывались. Угледобыча не дотягивала даже до предвоенного уровня, и каждый день какая-нибудь часть страны оставалась без света.

Лондонцам предстоял восьмой кряду год выживания по талонам. В дефиците было буквально все: еда, топливо, напитки, электричество, обувь, одежда. Новый девиз людей, которые одолели Гитлера, показывая друг другу знак виктории и не склоняя головы, гласил: “голод и холод”.

Только в одной семье из пятнадцати сумели добыть к праздникам индейку. Рождественские носки у многих детей так и остались висеть пустыми: игрушки обложили стопроцентным налогом с продаж. В лондонских витринах чаще всего встречалось слово “нет”: “картошки нет”, “дров нет”, “угля нет”, “сигарет нет”, “мяса нет”. Суть ситуации ярче и злее всего обрисовал один из величайших британских экономистов, Джон Мейнард Кейнс: “Мы нищая нация, и придется нам научиться жить по средствам”.

Но даже у тех лондонцев, кто не мог себе позволить начать новогоднее утро с чашки горячего чая, было кое-что взамен: право воспользоваться документом с сине-золотой обложкой, который обеспечивал им доступ на четверть территории земного шара – британским паспортом. Подобными привилегиями не располагал больше никто в мире. В первый день 1947 года поистине невероятное собрание заморских территорий, протекторатов, ассоциированных государств, колоний и владений, какое представляла собой Британская империя, еще сохранялось практически нетронутым. Жизни 560 миллионов человек – тамилов и китайцев, бушменов и готтентотов, адиваси[3] и меланезийцев, австралийцев и канадцев – все еще зависели от тех самых англичан, что дрожали от холода в своих нетопленых лондонских домах. Тем утром им принадлежало почти три сотни территорий – от крохотных и незначительных, вроде островов Берд и Брэмбл-Кей и прочих кусочков суши в Коралловом море, до обширных и густонаселенных областей Африки и Азии. Главная гордость Британии оставалась нетронутой: каждый раз, когда колокол Биг-Бена отбивал над обугленными развалинами центра Лондона новый час, где-то на просторах империи всходило солнце и взвивался британский флаг.

Цезарю или Карлу Великому подобные владения и не снились. В течение трех веков алые пятна расползались по глобусу, подхлестывая мечты школьников, алчность купцов, честолюбие искателей приключений. Добытое здесь сырье, питая мануфактуры, в конце концов привело к промышленной революции, а для готовой продукции был обеспечен огражденный от конкурентов рынок сбыта. “Грузная золотом, черная от копоти, алая от крови побежденных” империя превратила небольшое островное королевство, насчитывавшее от силы 50 миллионов жителей, в одно из самых могущественных государств на земле, а Лондон сделала столицей мира.

И вот теперь черный “остин-принцесс”[4] крался по пустынным улицам столицы к самому ее сердцу. Промелькнул Букингемский дворец, машина покатилась по Мэлл. Ее единственный пассажир печально разглядывал проплывающую за окнами парадную аллею. Сколько раз здесь торжествовала Британская Империя, думал он. Полвека назад, 22 июня 1897 года, по Мэлл прогрохотала карета королевы Виктории: праздновалось шестидесятилетие ее царствования. Гуркхские стрелки, сикхи, пуштуны[5], хаусанцы с Золотого Берега Африки[6], суданские фуззи-вуззи[7], киприоты, гонконгцы[8], жители Ямайки, охотники за головами с острова Борнео, австралийцы и канадцы – все они прошествовали по Мэлл под аплодисменты восторженной публики, которой принадлежали их земли. Для англичан, столпившихся по краям Мэлл, как и для многих поколений их потомков, это была ожившая мечта, и вот теперь им предстоит лишиться и ее. Эра империй миновала, и именно с исторической неизбежностью этого факта предстояло смириться пассажиру “остина”, который ехал по пустынной аллее, некогда служившей ареной для стольких грандиозных церемоний.

Пассажир откинулся на сиденье. В это праздничное утро он собирался созерцать совершенно иные виды, а именно – залитые солнцем швейцарские горные склоны. Но срочный вызов нарушил его отпускные планы: пришлось спешно добираться до Цюриха, откуда самолет Королевских ВВС доставил его на базу Нортхолт.

Автомобиль свернул с Парламент-стрит вправо, в узкий проулок, и оказался перед самой известной дверью в мире – то был вход на Даунинг-стрит, 10. Шесть лет весь мир ассоциировал этот скромный дверной проем с фигурой человека в черной шляпе-хомбурге на голове, с сигарой во рту и тростью в руке. Второй рукой он показывал “V” – “мы победим”. Отсюда Уинстон Черчилль руководил двумя сражениями: против стран “оси” и за сохранение Британской империи.

Теперь за дверью поджидал новый премьер-министр – профессор-социалист, о котором Черчилль отзывался уничижительно: “скромный человек, у которого масса причин для скромности”.

Расчленение империи было частью программы, с которой глава лейбористов Клемент Эттли выиграл выборы. Эттли – как и остальная Англия – считал, что начало этому неизбежному историческому процессу должно положить признание независимости огромной густонаселенной территории от Хайберского перевала до мыса Коморин. Британская Индия – явление и великое, и позорное – была фундаментом и оправданием империи, ее главным достижением и предметом неустанных забот. Индия со своими бенгальскими уланами и разряженными в пух и прах махараджами, охотой на тигров и полями для конного поло, шелковыми пагри[9] на шлемах, маленьким виски на закате[10], чайными плантациями с инспекторами в бунгало[11], раззолоченными королевскими слонами, аскетами-садху, супом маллигатони[12] и спесивыми белыми дамами воплощала имперский идеал. Статный контр-адмирал прибыл на Даунинг-стрит, чтобы с этим идеалом покончить.

Лорд Фрэнсис Альберт Виктор Николас Маунтбеттен, граф Бирманский, в свои 46 лет был одним из самых прославленных людей в Англии. На знакомом миллионам читателей бульварных газет лице этого высокого, больше шести футов ростом, человека никак не отразились испытания последних шести лет: его черты оставались идеально правильными. По-прежнему густые черные волосы, оттенявшие голубые глаза, в это январское утро делали его как минимум на пять лет моложе, а фигура по-прежнему отличалась стройностью: одни мускулы, ни грамма жира.

Маунтбеттен прекрасно понимал, зачем его вызвали в Лондон. В последние годы войны он командовал союзными войсками в Юго-Восточной Азии, а после возвращения на родину нередко консультировал премьера по вопросам, связанным с той частью континента, где ему довелось воевать. При последней встрече вопросы главы кабинета касались главным образом Индии, хотя там никаких вооруженных операций как раз не велось. У молодого адмирала возникло “нехорошее предчувствие”. И, как выяснилось, не зря. Эттли предлагал ему пост вице-короля Индии – высочайший пост в империи. Из вице-королевского кабинета целая плеяда государственных мужей вершила судьбы пятой части человечества. Однако Маунтбеттену вовсе не предлагалось управлять: ему нужно было принести самую страшную жертву, какую только мог представить себе англичанин, – отказаться от Индии.

Адмирала подобная миссия совершенно не привлекала. Он признавал, что британцам настала пора отпустить Индию на свободу, но мысль о том, что разорвать вековые узы, связывающие Британию с оплотом империи, предстоит именно ему, вызывала горячий протест. В надежде отбить у Эттли всякое желание с ним связываться, адмирал выдвинул массу условий, существенных и несущественных, – от количества секретарей, которых дозволялось взять с собой, до использования личного самолета модели “Авро Йорк”, бортовой номер MW102, который в свое время выделили ему как главнокомандующему. Эттли, удивительным образом, соглашался на все. И вот теперь, входя в зал заседаний кабинета, Маунтбеттен понимал, что только чудо может помешать Эттли взвалить на него Индию.

Человек, который поднялся ему навстречу – с землистым лицом, неаккуратными усами, в мешковатом, не знавшем утюга твидовом костюме, – всем своим видом напоминал тот серый и мрачный пейзаж, который встретил адмирала в Лондоне. На первый взгляд ничто не могло выглядеть более абсурдно, чем премьер-лейборист, предлагающий блестящему аристократу, игроку в поло и члену королевской семьи занять важнейшую должность в империи, которую лейбористы поклялись разрушить.

Но Маунтбеттен, как доказывали ордена на его флотском мундире, был не просто героем светской хроники. И если в глазах публики он оставался столпом истеблишмента, то в правящих кругах они с супругой слыли опасными радикалами. Командуя азиатским фронтом, он имел шанс столкнуться с самыми разными националистическими движениями, и мало кто в Великобритании сумел разобраться в них лучше. Он имел дело со сторонниками Хо Ши Мина в Индокитае, Сукарно в Индонезии и Аун Сана в Бирме, с китайскими коммунистами в Малайе и своевольными профсоюзами в Сингапуре. Осознав, что за ними будущее, Маунтбеттен старался договориться с этими людьми, а не устроить расправу, как предлагали его подчиненные и союзные командующие. Но в Индии, если он бы он согласился туда отправиться, предстояло иметь дело с самым первым и самым необычным из таких движений. За четверть века ловко задуманной агитации и протестов его руководители добились от величайшей империи в истории того самого решения, которое партия Эттли намеревалась теперь претворить в жизнь: уйти из Индии по своей воле, не дожидаясь, пока колониальные власти окажутся сметены восстаниями и волной исторической закономерности.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

На самом деле двое мальчиков – внук Маунтбеттена, четырнадцатилетний Николас, и пятнадцатилетний матрос.

2

До 1995 года нынешний Мумбаи был Бомбеем, соответствующим образом назывался и залив. Сейчас принято говорить “Мумбайская гавань”.

3

Адиваси – аборигенные племена, которые населяли полуостров Индостан еще до того, как в III тысячелетии до н. э. там появились дравидийские народы с их Хараппской цивилизацией. В сегодняшней Индии имеют статус “зарегистрированных племен”, дающий определенные привилегии.

4

Austin Princess – гордость британского автомобилестроения. Такие лимузины производились с 1947 по 1968 год. На “принцессах” ездили члены королевской семьи: в сериале “Корона” герцог Виндзорский именно их называл “катафалками”.

5

Горные племена, лютые противники любых завоевателей Афганистана, включая и британцев, участники трех англо-британских войн (1839–1842; 1878–1880; 1919), а также Афганской войны 1979–1989 годов (многие моджахеды были пуштунами).

6

Нынешняя Гана.

7

Fuzzy-Wuzzy: так британские солдаты прозвали воинов из племени беджа, которые участвовали в восстании махдистов (1881–1899). Одноименное стихотворение Редьярда Киплинга (1892) вошло в “Казарменные баллады”: “Пьем сегодня, Фуззи-Вуззи, / за тебя, за твой Судан. / Первоклассно ты сражался, / неученый басурман!” (перевод Е. Фельдмана).

8

До 1960 года Кипр принадлежал Британии. Остров Гонконг, трофей первой опиумной войны, был британским с 1841 по 1997 год, когда его вернули Китаю.

9

Пагри – ленты, которыми обматывались пробковые шлемы в колониальных войсках. У каждого полка был свой цвет и способ завязывать этот своеобразный недотюрбан.

10

В Англии виски измеряется “шотами” по 25 мл, в Индии – “пегами” (peg). И это не “колышек”, как можно было бы подумать, а аббревиатура: precious evening glass – “драгоценная вечерняя порция”. “Пеги” бывают двух размеров: 30 мл – “чхота” (маленькие, от chota – “маленький” на хинди), 60 мл – “бара” (большие, от bara – “большой” на хинди). Чхота-пег полагался каждому верному колониальному служаке под конец дневных трудов, пережил империю и благополучно существует до сих пор в заведениях той части Индии, где не смотрят косо на алкоголь.

11

Колониальное бунгало – это не крохотные коттеджики, как в современных курортных отелях, а просторные дома на одну семью с обширной верандой и гостиной. К бунгало в обязательном порядке прилагался целый штат слуг, которые жили в отдельной пристройке. “Тропический” душ на улице – как раз оттуда: в первых бунгало не было туалетов и ванных.

12

Маллигатони – буквально “перечная вода” – южноиндийский пряный суп из чечевицы с мясом, адаптация местных рецептов под британские вкусы.