Глухомань

Арина Агафонова

Глухомань

Глава 1. Звонок из Тишины

После семи лет ординатуры я получила место в нашей мурманской скорой. За ночные смены платили больше, хотя их никто не любил: ночью всегда происходило что-то плохое. Я научилась отключаться от чужой боли, будто это надоевший телевизор. Хрипы умирающих, перевязки рваных ран, капельницы - меня уже ничего не торкало. «Какая у тебя толстая кожа, Анька!», говорили коллеги. А я, всегда смеясь, отвечала: «Да какая кожа! Профдеформация!»

Ту ночь я запомнила хорошо. Ночь с пятнадцатого на шестнадцатое сентября. Моя «толстая кожа» прохудилась. Звонки шли бесконечно: мальчик с приступом астмы в Зеленом мысе, женщина с инфарктом в сталинке на проспекте Ленина, дед из дома престарелых с переломом бедра. В четыре утра я сидела в ординаторской и пила остывший прогорклый кофе. В окне нахлобучилось серое небо, даже в сентябре оно не было по-настоящему темным. Хотя полярный день давно и закончился, ночь здесь не бывает непроглядной - так, полумрак, серой кисеей затягивающий свет.

Я было взялась за журнал - быстро заполнить и можно заслуженно вздремнуть в кресле - но меня остановила вибрация телефона. Обычно я не беру незнакомые номера. Как правило, ночью звонят либо пьяные, либо мошенники. Но тут на автопилоте нажала «ответить».

- Слушаю!

В трубке молчали. Не слышно было ни шума улиц, ни разговоров людей. Ватная, густая тишина, которая бывает лишь в лесу или заброшенном ветхом доме. Я уже хотела нажать «отбой», когда вдруг услышала сквозь помехи старушечий голос, дребезжащий, с северным говором, растягивающим гласные, будто жвачку.

- Аннушка, это ты?

Голос я не узнала, но только один человек на свете называл меня Аннушкой. Это была баба Вера. Очень странно, она не умела пользоваться мобильником. Бабушка вообще не признавала никаких современных технологий.

- Кто это? - напряженно спросила я.

- Здравствуй! Это Зинаида Петровна, тетя Зина, соседка. Помнишь меня? Из Горелого! Наверное, не помнишь. Ты была совсем махонькая, когда уехала.

Горелое - несколько старых домов у болот - стояло в трех часа ходу от райцентра на моторке. Я не была там лет семнадцать и возвращаться не планировала.

- Привет, теть Зин. Что-то случилось? - спросила я, хотя уже и сама догадывалась. Голос у тети Зины сделался темным. Она всхлипнула, словно плакальщица на похоронах.

- Вера Ивановна преставилась, царствие ей небесное! Я в последнее время и не сплю почти. Так, дремлю. На рассвете слышу, стук такой глухой, возню какую-то. Ну я и прибежала. А там Денис пришел, а она уж холодная.

Я закрыла глаза, почувствовав какое-то недоумение. Казалось, баб Вера вечная. Когда я была маленькая, думала, что она, словно ивы у ее крыльца, пустила корни в землю. И умрет она только вместе с ними. Но, говорят, те ивы засохли еще в прошлом году.

- Теть Зин, «скорую» вызывали?

- Да кого тут вызовешь! Фельдшер раз в месяц приезжает. Вроде обещался участковый приехать, вот и все… - Зинаида Петровна, помолчав, продолжила. - Вера Ивановна вам тут сундук завещала. Так и сказала: «Как помру, пущай внуки приедут, все трое. И пущай сундук до первых петухов не открывают».

- Какой еще сундук? - я открыла глаза, пытаясь вспомнить бабушкину избу. Высокая и узкая кровать, старый шкаф с мутным зеркалом, коробка с нитками на скрипучем столе, да и полка с потрепанной Библией. Никаких сундуков там не было.

- Деревянный, - зашептала Зинаида Петровна, - с коваными углами. Тяжеленный такой! Денис его и сдвинуть не смог, врос в пол намертво. Не знаю, что там - запертый он, а ключа нет. А Вера Ивановна перед смертью все твердила: «Скажи внучкам, пущай нос в чащу не суют. А сунут, назад дороги не найдут».

Я в недоумении хотела спросить, о какой еще чаще идет речь, но толи тетя Зина, последний раз всхлипнув, бросила трубку, толи связь оборвалась. Я попыталась перезвонить - «абонент недоступен».

Ошарашенная, я сидела в ординаторской и сжимала телефон в руках. Новость о бабушкиной смерти не укладывалась в голове. Плакать не хотелось - я вообще никогда не плакала. Не плакала, когда мама ушла и бросила нас троих на бабушку. Мне тогда было десять лет, Денису семь, а Илье пять. Не плакала, когда на папу рухнуло дерево на лесоповале и он погиб, а гроб с его телом везли три дня через болота. Не плакала, когда сама, в восемнадцать лет, собрала вещи и отправилась пешком до райцентра, чтобы никогда больше не возвращаться в эту дыру. Плакать не хотелось, но внутри что-то сильно давило, будто невидимая рука медленно сжимала и скручивала внутренности.

Я попыталась сосредоточиться. Во-первых, нужно разобраться с вызовами и сдать смену. Хотелось поехать домой, но я понимала, что теперь не скоро окажусь там. Вертолет МЧС обычно летает в ту сторону два раза в неделю. Сегодня пятница, как раз можно улететь, если договориться с пилотами. Тогда к завтрашнему вечеру я уже буду в Горелом.

На выходе из ординаторской мой телефон снова зазвонил. На этот раз Денис. Брат работал в десяти километрах от Горелого лесником на кордоне. У него всегда в кармане лежала рация, но кнопочный телефон, который изредка ловил сигнал, он обычно оставлял дома.

- Привет, это Денис.

- Я поняла по голосу. Как все произошло?

- Утром пришел проведать ее. Она сидела в кресле с открытыми глазами, в руках держала черемуху…засохшую. - он немного помолчал, а потом спросил приеду ли я.

- Да. Илье не звонил?

- Нет еще. Сможешь сама?

- Ладно. До завтра. - Я хотела было узнать про сундук, но Денис по телефону точно подробности не расскажет. Увижу все сама, на месте.

- Постой, - Денис вдруг резко изменился в голосе. Не то со злостью, не то со страхом, чего я за ним никогда не наблюдала, он спросил. - Ты когда уезжала, икону не забирала из дома?

- Какую еще икону? - удивилась я.

- Бабулину, которая над кроватью висела. Спасительницу.

- Нет… Я не брала ничего, кроме своих вещей.

- Ясно, - брат вздохнул, - наверное, Илья забрал. Или может… - Денис не закончил свою мысль. - Ты приезжай поскорее.

- Денис, что-то еще случилось? - Брат немного помолчал, а потом смущенно ответил:

- Сундук. Он…дышит.

Связь вдруг прервалась. Я попыталась перезвонить, но Денис был вне зоны действия. Я тихонько выругалась и набрала Илью. Тот быстро взял трубку, как-будто и не спал в четыре утра, бодрый, как всегда.

- Алло, Ань, чего не спишь? Что-то случилось?

- Бабушка Вера умерла, - без всяких приветствий ответила я. - Нужно, чтобы ты завтра приехал в Горелое. Я с вертолетом договариваюсь.

Илья секунду молчал, а потом уточнил:

- Туда же вроде только на лодке можно…

- Да, но на вертолете быстрее. Возьми что-нибудь теплое из вещей, там может быть уже снег. - Я хотела добавить что-то, сгладить как-то этот сухой разговор, но не умела.

- Анька, - вдруг нервно засмеялся Илья, как-будто не зная, как реагировать на смерть, — ты когда-нибудь оставляешь свой деловой тон?

- Нет, - резко ответила я и положила трубку.

Я вышла из здания больницы в серое мурманское утро. Погода была колючая, моросила снежная крупа. Я поплотнее укуталась в шарф и поспешила к автобусной остановке. Внутри чувствовалась странная пустота. В том месте, где раньше были воспоминания о доме, о бабулиных пирогах с черникой, о длинных летних ночах, когда было светло и можно было читать до рассвета, теперь стоял тяжелый деревянный сундук, который дышит. И я то и дело прокручивала в голове бабушкины слова, переданные тетей Зиной: «Пущай нос в чащу не суют».

Я не могла вспомнить никакую чащу. Вокруг деревни стоял обычный северный лес с брусникой, мокрым душистым мхом и огромными комарами. Нет, ничего такого. Но я совсем не могла вспомнить, что там за деревней. Мы ходили туда гулять, но что там - я не помнила. Как-будто кто-то вырезал эти воспоминания из моей головы.

Подошел автобус. Я села на заднее сидение у окна и прикрыла глаза, облокотившись головой о стекло. Мысли роились словно пчелы в улье: нужно заказать вертолет, это где-то двадцать тысяч, может больше, надо скинуться с Ильей. Добраться до деревни, разобраться с документами на дом, забрать злосчастный сундук (может выкинуть или просто сжечь). Бабушку Веру похоронить как подобает на местном кладбище, там, где покоятся все жители этого места. И навсегда уехать.

Мне казалось, план хорош. Да, все должно быть просто.

Автобус слегка дернулся и поехал. Мой телефон снова завибрировал - пришло сообщение, номер был мне не знаком. Двадцать девятый регион, хм… В сообщении говорилось следующее: «Вера Ивановна просила вам передать: «Аннушка, ты прости меня. Я не хотела посылать тебя на могильник. Сама я виновата»».

Мои руки похолодели. Я уставилась на экран телефона. Я помнила могильник, про который говорила бабушка Вера! Это было древнее кладбище, и там хоронили без вести пропавших и самоубийц. Как-то, когда мне было восемнадцать, я поспорила с подружками, что переночую там одна. Переночевала. С утра следующего дня моей ноги в Горелом больше не было.

Но никто, даже бабуля, не знали об этом - я никому не рассказывала.

Я удалила это сообщение, вырубила телефон и отвернулась к запотевшему окну. Город уже остался позади, уступая место невысоким холмам, поросшим колючими кустами. Вдруг мне стало страшно. Это был не обычный страх, как страх перед опасностью, а какой-то древний и глубокий - как-будто деревня все эти годы терпеливо ждала меня, как охотник в засаде.

И вот теперь дождалась.