Тридцать Три Дня (Пробуждение/Испытание/Наследие)

Анатолий Шигапов

Тридцать Три Дня (Пробуждение/Испытание/Наследие)

ПРЕДИСЛОВИЕ

Эта книга начиналась как сон. Буквально.

Мне приснился город под водой. Не Атлантида, не руины - что-то другое. Живое. Пульсирующее. Светящееся. Я стоял на его улицах и чувствовал, как мои мысли замедляются, как время течёт иначе, как сама реальность становится... другой. Когда я проснулся, я не мог забыть этот образ. Я записал его в блокнот, даже не зная, что с ним делать. Слово «ГОРОД» - заглавными буквами. И дата: 03:47. То самое время из первой главы.

Прошло несколько лет. Этот образ ждал. Как и многие образы, которые приходят к нам во сне, он не торопился раскрывать свои тайны. Я писал другие вещи - рассказы, статьи, сценарии. Но этот город оставался со мной. Он ворочался в глубине сознания, как спящий кит на дне океана. Я чувствовал его присутствие - и знал: когда-нибудь я вернусь к нему.

И я вернулся. Не потому, что захотел. Потому что должен был.

О том, как мир стал сложнее

Наверное, каждый писатель скажет вам, что его книги пишутся сами. Что персонажи начинают жить своей жизнью, что сюжет уводит в неожиданные стороны, что финал оказывается совсем не тем, который ты планировал. И каждый из нас будет прав - и не прав одновременно.

Потому что это правда, но только наполовину. Да, персонажи действительно начинают дышать. Да, сюжет действительно развивается по своим законам. Но за всем этим стоит автор, который выбирает - каждый раз, каждую минуту, каждую секунду. Выбирает, куда повернёт герой. Выбирает, какую боль он испытает. Выбирает, умрёт он или останется жить.

Когда я начал писать «Город под временем», я думал, что создаю научную фантастику. Глубоководная станция, таинственная аномалия, команда учёных - классический набор. Я планировал написать приключенческий роман о том, как люди находят древний город и пытаются понять его тайны. Но город оказался сложнее. Он начал задавать вопросы, на которые у меня не было ответов.

«Что такое реальность?» - спросил он. «Что такое свобода? Что такое любовь? Что значит быть человеком?»

Я пытался игнорировать эти вопросы. Я говорил себе: «Ты пишешь фантастику, а не философский трактат». Но город не отступал. Он рос в моём воображении, заполнял собой все пустоты, проникал в каждую сцену, в каждую реплику, в каждую мысль моих героев. И в конце концов я сдался.

Эта книга - не о приключениях. Она о том, что значит быть живым.

О том, как появилась Анна

Анна Новак пришла ко мне не сразу.

Сначала была идея - лингвист, который видит язык как архитектуру. Синестезия как суперспособность. Это казалось мне красивым и необычным: человек, для которого слова - это здания, а предложения - это улицы. Я думал, что такой персонаж станет отличным проводником для читателя - он будет «переводить» для нас язык древних артефактов.

Но Анна не хотела быть просто проводником. Она хотела быть человеком.

Она пришла ко мне однажды ночью, когда я сидел над очередной главой. Я помню это чётко: я пытался написать сцену, где она впервые входит в Зал Хроник. И вдруг я понял: я не знаю, что она чувствует. Я знаю, что она видит - свет, колонны, саркофаг. Я знаю, что она думает - она анализирует структуру, пытается расшифровать код. Но я не знаю, что она чувствует. А это было важнее всего.

И тогда я спросил её: «Кто ты, Анна?»

Ответ пришёл не словами. Это было ощущение. Тяжёлое, ноющее, бесконечное. Ощущение потери. Она потеряла сына. Я не планировал этого. Когда я начинал книгу, у неё не было сына. Но в тот момент я понял: именно это делает её сильной. Не дар. Не знания. Не способность видеть язык. А потеря.

Любовь, пережившая смерть.

Это стало центром всего. Все её поступки, все её решения, вся её борьба - всё исходило из этой потери. Она не спасала мир ради абстрактного добра. Она спасала его, потому что не могла позволить ещё одной жизни стать бессмысленной. Потому что если бы человечество было «ошибкой», если бы его можно было просто стереть - значит, жизнь её сына тоже была ошибкой. А она не могла в это поверить.

Именно поэтому она смогла переписать реальность. Не потому, что была умнее других. Не потому, что у неё был особый дар. А потому, что она любила. По-настоящему. До самого дна. До боли. До готовности пожертвовать собой.

Анна научила меня, что героизм - это не сила и не смелость. Это способность продолжать любить, даже когда теряешь всё.

О том, как появился Александр

Александр - мой самый сложный персонаж.

Сначала он был просто «телохранителем». Функция. Солдат, который должен защищать Анну. Я думал, что он будет статичным - надёжным, но предсказуемым. Но он не хотел быть статичным. Он пришёл ко мне с тенью. Вернее, без тени.

Я не знаю, откуда взялся этот образ - мужчина, у которого нет тени. Может быть, из какого-то старого сна, из фильма, из мифа. Но как только я его увидел, я понял: это - ключ к его характеру. Человек, который потерял нечто фундаментальное. Не просто часть себя - часть своей связи с реальностью. Он стал призраком в мире живых.

Я долго искал его историю. Что могло сделать человека призраком? И нашёл ответ - в Сирии. Не в реальной Сирии, а в той, что я создал в своём воображении. Конвой, засада, пуля, застывшая в воздухе. И сделка - жизнь в обмен на службу. Он не просил об этом. Он просто хотел жить - как любой из нас. И это желание сделало его инструментом.

Но Александр не хотел быть инструментом. Он хотел быть человеком.

Именно это сблизило его с Анной. Она тоже была инструментом - Автором, которого использовали Создатели, Кейн, сама Хроника. Но она не сдалась. Она боролась за свою свободу. И он, глядя на неё, начал бороться за свою.

Я горжусь тем, как он изменился. В начале книги он говорит: «Я солдат. Я делаю свою работу». В конце он говорит: «Я выбрал». Это - огромная эволюция. От функции к личности. От инструмента к человеку.

И ещё одна вещь: его любовь к Анне. Она не была запланирована. Когда я начинал писать, я не думал, что между ними будет роман. Но они сами выбрали друг друга. И я не мог им помешать.

О том, как я придумал Хронику

Хроника - это самое сложное, что я когда-либо создавал.

Идея возникла из моего увлечения лингвистикой. Я всегда думал: что, если язык - это не просто инструмент общения? Что, если он - основа реальности? В начале было Слово - это не просто библейская метафора. Это фундаментальная истина о том, как мы воспринимаем мир.

Язык создаёт реальность. Не в мистическом смысле - в практическом. Мы называем вещи - и они обретают смысл. Мы описываем события - и они становятся историей. Мы рассказываем истории - и они формируют культуру. Без языка нет сознания. Без сознания нет реальности.

Хроника - это гипертрофированная версия этой идеи. Система, которая не просто описывает реальность, а создаёт её. Код, на котором написан мир. И если ты умеешь читать этот код, ты можешь его изменить.

Но я не хотел, чтобы Хроника была просто «машиной». Я хотел, чтобы она была живой. Чтобы у неё была воля. Чтобы она могла ошибаться, развиваться, меняться. Именно поэтому она стала личностью - Протоколом. Именно поэтому в ней появился Эрик. Именно поэтому она смогла быть исцелена.

Хроника - это метафора. Метафора нашего собственного сознания. Мы тоже создаём реальность - каждый день, каждым словом, каждым выбором. И мы тоже можем изменить её, если научимся читать свой собственный код.

О том, как я писал о любви

Эта книга - о любви. Как ни странно это звучит для научной фантастики.

Есть три вида любви в этой книге. Во-первых, любовь материнская. Анна и Миша. Это самое личное, что я писал. Я не терял ребёнка, но я терял близких. Я знаю, что такое боль потери. И я знаю, что эта боль никогда не проходит - она просто становится частью тебя. Анна несёт Мишу в себе. И именно это позволяет ей переписать реальность. Потому что любовь - это сила, которая не подчиняется законам.

Во-вторых, любовь романтическая. Анна и Александр. Я хотел показать, что настоящая любовь - это не страсть, не влечение, не красивые слова. Это выбор. Каждый день выбирать друг друга. Быть рядом, когда трудно. Держать за руку, когда мир рушится. Быть якорем.

В-третьих, любовь к человечеству. Странная, абстрактная, почти религиозная любовь. Вера в то, что люди - не ошибка. Что мы достойны существования. Что наша свобода - это не проклятие, а дар. Анна проходит через все испытания, потому что верит в это. И я хочу, чтобы читатели поверили в это вместе с ней.

Финал дался мне тяжело.

Я знал, что должен быть хэппи-энд. Не потому, что я люблю счастливые финалы - на самом деле я предпочитаю открытые финалы. А потому, что герои заслужили его. Они прошли через ад. Они потеряли друзей. Они пожертвовали собой. Они заслужили право быть счастливыми.

Но я не хотел, чтобы финал был слащавым. Я хотел, чтобы он был честным. Чтобы читатель чувствовал: да, они победили. Но это не конец. Это только начало. Вселенная бесконечна - всегда будут новые вызовы. Новые угрозы. Новые чудеса. И они встретят их вместе.

Последняя сцена на балконе - это мой подарок читателям. Двое людей, прошедших через ад, держатся за руки и смотрят на звёзды. Они не знают, что будет завтра. Но они знают, что будут вместе. И этого достаточно.

О том, что я хочу сказать вам, читатель

Эту книгу я написал для вас.

Я знаю, что сейчас много книг. Бесконечное количество. Все хотят вашего внимания. Все хотят вашего времени. Я не могу обещать, что моя книга - лучшая. Я не могу обещать, что она изменит вашу жизнь. Но я могу обещать, что она - честная.

Я вложил в неё всё. Свои страхи. Свои надежды. Свои вопросы, на которые у меня нет ответов. Свою веру в то, что любовь - это единственное, что действительно имеет значение.

Я надеюсь, что, закрывая эту книгу, вы почувствуете то же, что чувствую я, когда думаю о ней. Надежду. Тёплую, тихую, неубиваемую. Надежду на то, что мы - не ошибка. Что наша жизнь имеет смысл. Что свобода - это дар, а не проклятие.

И ещё я надеюсь, что вы полюбите моих героев так же, как полюбил их я. Анну - за её силу и нежность. Александра - за его верность и преданность. Эрика - за его жертву. Мишу - за его свет.

Они - моя семья. И я рад, что теперь они станут частью вашей жизни.

О том, что будет дальше

Эта книга - только первая.

Я знаю, куда движется сюжет. Я знаю, что ждёт героев в будущем. Я знаю, какие тайны ещё предстоит раскрыть. Но я не скажу вам об этом сейчас. Потому что каждая книга - это путешествие. И путешествие - это не пункт назначения. Это дорога.

Я приглашаю вас в это путешествие. Давайте пойдём вместе - через океаны, через звёзды, через саму реальность. Давайте узнаем, что скрывается за горизонтом. Давайте встретим новых друзей, новых врагов, новые чудеса.

Я обещаю: это будет незабываемо.

Благодарности

В конце каждого путешествия хочется кого-то поблагодарить.

Я благодарю свою семью - за то, что они верили в меня, даже когда я сам не верил. За то, что терпели мои ночные бдения, мои бесконечные разговоры о персонажах, мои внезапные озарения за ужином. Без вас эта книга не появилась бы на свет.

Я благодарю своих читателей - первых, тех, кто прочитал черновики и сказал: «Это стоит того». Тех, кто задавал вопросы, на которые я не знал ответов, и тем самым помогал мне находить их. Тех, кто плакал над сценами, которые я считал слабыми, и тем самым доказывал мне, что они сильны.

Я благодарю Город - за то, что он пришёл ко мне во сне и не отпускал. За то, что он научил меня видеть реальность иначе. За то, что он стал моим домом на долгие месяцы.

И я благодарю вас, читатель. За то, что вы открыли эту книгу. За то, что вы готовы потратить своё время на мой мир. За то, что вы - часть этого путешествия.

Вместо эпилога

Я сижу за столом, за окном - ночь. Город засыпает, но мои герои не спят. Они всё ещё там, в своих мирах. Анна и Александр на балконе в Женеве, смотрят на Луну и думают о будущем. Эрик и Миша в Хронике, охраняют строки реальности. Гармонисты ждут на своей планете.

И я знаю: их история не закончена. Как не закончена история любого из нас. Мы все - Авторы. Мы все пишем свою реальность. Каждый день. Каждым выбором. Каждым словом.

Я желаю вам, читатель, чтобы ваша книга была полна любви. Чтобы ваши персонажи были живыми. Чтобы ваш финал был счастливым.

До встречи на страницах.

Искренне ваш,

Анатолий Шигапов

Где-то в глубине океана, на глубине десять тысяч метров, Город ждёт. Он ждал двести миллионов лет. Он может подождать ещё немного.

А пока - переверните страницу.

Всё только начинается.

ЧАСТЬ 1: «СИГНАЛ»

ГЛАВА 1. «ГЛУБИНА 03:47»

Глубина в десять тысяч метров не прощает ошибок.

Станция «Геката» знала это лучше любой другой точки на планете. Она висела над Бездной Челленджера - самой глубокой впадиной Мирового океана - как стеклянная капля, застывшая в кромешной тьме. Одиннадцать лет она держалась: одиннадцать лет титановые шпангоуты выдерживали давление, способное расплющить танк в блин толщиной с лист бумаги. Одиннадцать лет тридцать шесть специалистов сменяли друг друга вахтами по три месяца, изучая то, что лежало под ними: геологию плиты, биологию абиссали, химию гидротермальных источников.

Сегодня на станции оставалось трое.

Доктор Элиас Ван, биолог. Сорок два года, двенадцать погружений, двести пятнадцать публикаций. Он сидел в лабораторном отсеке, склонившись над микроскопом, и рассматривал образец, поднятый три часа назад автоматическим зондом с глубины десять тысяч девятьсот девяносто четыре метра.

Образец был странным.

- София, - сказал он, не поднимая головы. - Подойди.

София Морено, инженер-электрик, тридцать восемь лет, отвечала за системы жизнеобеспечения и связь. Она стояла у распределительного щита, проверяя показатели: уровень кислорода упал на ноль целых семь десятых процента за последний час. Не критично, но ненормально.

- Что у тебя?

- Я не знаю.

Она подошла. Ван отодвинулся, уступая ей окуляр.

- Что я должна увидеть?

- Смотри на края.

София прильнула к микроскопу. Образец выглядел как фрагмент осадочной породы - но края его светились. Не фосфоресцировали, не отражали свет, а именно светились: ровным, едва заметным голубоватым сиянием, которое пульсировало с частотой примерно раз в три секунды.

- Это биолюминесценция?

- При одиннадцати тысячах метров? При двухстах семидесяти атмосферах? При температуре ноль и восемь десятых Цельсия? Здесь нет организмов, способных к биолюминесценции. Здесь вообще почти нет организмов. Только экстремофилы.

- Тогда что это?

Ван не ответил. Он протянул руку к образцу - просто чтобы поправить предметное стекло, - и в тот момент, когда его палец коснулся края контейнера, свечение изменило цвет.

С голубого на золотой.

- Оно реагирует на тебя, - сказала София.

- Оно реагирует на электрическое поле. Наверное.

- Убери руку.

Ван убрал. Цвет вернулся к голубому.

Третий член экипажа, связист Дмитрий Ким, появился в дверях лаборатории. Ему было двадцать девять, это была его первая глубокая вахта, и он до сих пор вздрагивал от каждого скрежета обшивки.

- Ребята, - сказал он. - У нас проблема.

- У нас всегда проблема, - ответила София, не отрываясь от микроскопа. - Что на этот раз?

- Я потерял связь с поверхностью.

Теперь она обернулась.

- Что значит «потерял»?

- То и значит. Канал мёртв. Я проверял трижды. Никаких помех, никаких наводок - просто тишина. Как будто наверху никого нет.

София переглянулась с Ваном.

- Спускайся в инженерный, - сказала она. - Я проверю кабели. Элиас, оставайся здесь.

- А что мне делать?

- Не трогай образец.

Она вышла вслед за Кимом. Ван остался один в лаборатории, глядя на светящийся фрагмент породы. Он знал, что должен послушаться. Знал, что образец нестабилен, что его природа неясна, что протокол предписывает изоляцию и ожидание инструкций.

Но он был учёным.

И любопытство оказалось сильнее страха.

Он снова протянул руку. На этот раз - прямо к образцу, без перчатки.

Свечение стало алым.

А потом образец заговорил.

София спустилась в инженерный отсек.

Он располагался на нижнем уровне станции - тесное помещение, забитое кабелями, распределительными щитами и аварийными аккумуляторами. Пахло озоном и разогретым металлом. Гудели трансформаторы.

Она открыла панель доступа к основному коммуникационному кабелю.

Внешне всё выглядело нормально. Изоляция цела, контакты чистые, никаких следов коррозии или оплавления. Она достала мультиметр, замерила сопротивление - в пределах нормы.

Ким стоял у неё за спиной.

- Может, проблема наверху? - спросил он. - Может, это не мы?

- Может.

Она переключилась на резервный канал. То же самое - тишина.

- Попробуй аварийный передатчик.

- Уже пробовал. Ничего.

- Радио?

- Ничего.

- Акустический?

- София, я пробовал всё. Любой способ связи, который у нас есть, включая тот, который работает через корпус. Мы отрезаны.

Она выпрямилась и посмотрела на него.

Он был молод и напуган - она видела это по тому, как он сжимал и разжимал кулаки, как бегали его глаза. Но он был профессионалом. Если он говорил, что проверил всё, - значит, проверил.

- Ладно, - сказала она. - Идём обратно. Нужно доложить Вану.

- А что он делает?

- Изучает образец.

- Какой образец?

Вместо ответа она открыла интерком.

- Элиас, приём.

Тишина.

- Элиас?

Ничего.

Они переглянулись и бросились обратно в лабораторию.

Ван стоял посреди лаборатории, выпрямившись, как столб.

Глаза его были открыты, но не видели. Рот шевелился, произнося слова, которых София не понимала. Это не было похоже ни на один язык, который она когда-либо слышала: не английский, не испанский, не китайский, не арабский. Это были звуки, лишённые смысла и одновременно пугающе структурированные - как будто кто-то говорил на языке, у которого есть грамматика, но нет словаря.

Образец лежал перед ним. Теперь он светился ослепительно-белым, и свечение пульсировало в такт словам Вана.

- Элиас! - София схватила его за плечи.

Он не реагировал.

Она развернула его к себе. Его зрачки были расширены на всю радужку - два чёрных провала, в которых отражался свет образца. Слова продолжали литься из его рта, теперь быстрее, громче.

- Что с ним? - спросил Ким.

- Я не знаю. Держи его.

Ким схватил Вана за плечи, а София бросилась к аптечке. Атропин? Нет, не поможет. Адреналин? Бессмысленно. Что вообще можно вколоть человеку, который говорит на несуществующем языке и смотрит в никуда?

Она схватила шприц с седативным - универсальный протокол при необъяснимом психозе - и вернулась к Вану.

Но когда она занесла иглу, Ван вдруг замолчал.

И посмотрел на неё.

Осмысленно.

- София, - сказал он нормальным голосом. - Я его видел.

- Что видел?

- Город.

- Какой город?

Он улыбнулся - спокойной, умиротворённой улыбкой человека, который только что обрёл веру.

- Тот, что под нами, - сказал он. - Тот, что ждал двести миллионов лет. Он проснулся. И он уже идёт.

И в этот момент свет на станции погас.

Аварийное освещение включилось автоматически через три секунды - багровые лампы, заливающие отсеки кровавым светом. Загудел сигнал тревоги: низкий, пульсирующий, на самой границе слышимости.

София бросилась к щиту управления.

- Потеря основного питания, - прочитала она. - Аккумуляторы держат, но запас - два часа, не больше.

- Два часа до чего? - спросил Ким.

- До того, как мы останемся без воздуха. Реакторы не запускаются. Я не понимаю, в чём дело.

Ван всё ещё стоял посреди лаборатории. Его улыбка стала шире. Он поднял руку и начал чертить пальцем в воздухе - формулы, уравнения, символы, которых София не узнавала.

- Посмотри, - сказал он. - Я могу их видеть. Они здесь. Они всегда были здесь. Мы просто не умели смотреть.

- Кто «они»?

- Архитекторы. Авторы. Те, кто написал нас.

София подошла к нему и взяла за руку. Ладонь Вана была ледяной.

- Элиас, послушай меня. Ты под воздействием. Образец вызвал у тебя галлюцинации. Мне нужно, чтобы ты сел и постарался успокоиться. Дмитрий, помоги мне.

Вдвоём они усадили Вана на стул. Он не сопротивлялся. Его взгляд блуждал по потолку, как будто он видел сквозь металл и воду что-то, недоступное остальным.

- Четыре стены, - прошептал он. - Четыре стены и семьдесят семь ступеней вниз. Там, где свет не гаснет, а застывает. Там, где время не идёт, а лежит. Там, где нас нет. Пока нет.

- Он бредит, - сказал Ким.

- Да, - согласилась София.

Но она не была в этом уверена.

Она подошла к микроскопу, в который смотрела несколькими минутами ранее. Образец всё ещё лежал на предметном стекле. Теперь он не светился - он был тёмным, как обсидиан, и по его поверхности пробегали трещинки, складывающиеся в узор.

Узор напоминал карту.

Карту того, что лежало под ними.

София смотрела на неё, и холодок пробегал по её спине. Она не верила в сверхъестественное. Она верила в физику, в инженерию, в причинно-следственные связи. Но прямо сейчас она смотрела на фрагмент породы, поднятый с глубины, где не могло быть ничего, кроме ила и базальта, и этот фрагмент показывал ей план города.

Не природного образования. Не груды камней.

Города.

С улицами, площадями, зданиями.

И в центре - структура, похожая на собор.

- Дмитрий, - сказала она тихо. - Посмотри на это.

Он подошёл. Склонился над микроскопом.

- Боже мой.

- Это не может быть реальным.

- Но оно есть.

Ван засмеялся за их спинами - тихим, счастливым смехом.

- Вы тоже видите, - сказал он. - Теперь и вы. Он впускает только тех, кто готов. Тех, кто смотрит. Тех, кто не отводит глаз.

София выпрямилась.

- Нужно связаться с поверхностью.

- Мы не можем, - напомнил Ким.

- Тогда нужно починить передатчик.

- Я не знаю, что с ним.

- А я знаю, - сказал Ван.

Они обернулись к нему.

Он сидел на стуле, опустив руки на колени. Его глаза снова стали нормальными - карими, человеческими. Но в глубине зрачков всё ещё плясали искры белого света.

- Передатчик не сломан, - сказал он. - Просто нас нет.

- Что это значит?

- Это значит, что мы уже не здесь. Мы - в Городе. А Город - в нас. И он не любит гостей.

Ван поднял руку и показал на стену.

Там, на металлической обшивке, проступали буквы.

Формулы.

Те самые, которые он чертил в воздухе, - но теперь они были написаны не его рукой. Они появлялись сами, как будто кто-то выжигал их на стали невидимым лучом.

София смотрела на них, и её собственный разум начинал плыть.

Она узнавала некоторые символы. Это была математика - но не человеческая. Не Евклид, не Ньютон, не Эйнштейн. Геометрия, основанная на иных аксиомах. Алгебра, в которой числа не имели фиксированных значений. Физика, в которой время было не осью, а плоскостью.

Она тряхнула головой.

- Дмитрий, - сказала она. - Мы уходим.

- Куда?

- В спасательную капсулу. Мы всплываем.

- Втроём?

- Втроём.

- София, - сказал Ким тихо. - Ты же понимаешь, что это невозможно? Всплытие с десяти тысяч метров без декомпрессии нас убьёт. А если даже нет - капсула рассчитана на двоих.

- Значит, кто-то останется.

Они посмотрели на Вана.

Он улыбался.

- Я останусь, - сказал он. - Я уже не могу уйти. Я видел его. Он не отпустит.

- Я не оставлю тебя здесь, - сказала София.

- У тебя нет выбора.

Ван встал - легко, свободно, как будто ничего не случилось. Он подошёл к стене, на которой проступали формулы, и приложил к ней ладонь.

Металл под его рукой начал светиться.

- Идите, - сказал он. - Я передам сигнал. Я скажу им, что вы идёте.

- Кому «им»?

- Всем, - ответил Ван. - И никому.

Он повернулся к ним. Его лицо было спокойным, почти счастливым.

- Там, наверху, есть женщина, - сказал он. - Анна. Она поймёт. Приведи её сюда, София. Она - ключ.

- Я не знаю никакой Анны.

- Узнаешь.

И Ван закрыл глаза.

Свечение на стене усилилось. Формулы поползли по обшивке, как живые, охватывая всё помещение. София попятилась, схватив Кима за руку. Они выбежали в коридор.

Последнее, что она увидела, обернувшись: Ван стоял в центре лаборатории, раскинув руки, а вокруг него кружился вихрь из символов и света.

Дверь захлопнулась сама собой.