Цветы для ведьмы

Фиона Моран

Цветы для ведьмы

Пролог

Каждые шестнадцать лет Лес пробуждается.

Не шелестом листвы и не поступью зверей.

Он шепчет.

Тихим, настойчивым шепотом, что струится меж соснами, словно перетираются в ладонях сухие листья в мертвецкой тишине.

Слова этого шепота невнятны и глухи, будто рожденные не для человеческого слуха.

Но деревня слышит.

Всегда слышит.

И когда трещины на полях расползаются шире ладони, когда скот валится замертво, а из колодцев поднимают лишь зловонную тину — деревня выбирает одного.

Юношу.

Говорят, в самой чаще его ждет ведьма.

Забирает его, а наутро над полями стелется влажный, теплый туман, и земля понемногу оживает, даруя первые всходы.

Дети перестают кричать по ночам, и птицы возвращаются к заросшим речным берегам.

Имя юноши навсегда стирается из памяти, будто его и не было вовсе.

Порядок восстановлен.

И только Лес помнит.

Полуденное солнце висело над выгоревшими полями, заливая землю светом. В бороздах лежала рассыпающаяся пыль, а колосья ржи, некогда высокие и упругие, теперь уродливо обвисли, покрытые серым налётом. В канаве тянулась мутная вода, поверхность её дрожала, точно скрывая что-то под маслянистой пленкой, и запах привлекал рой мух, висевших плотными клубками.

Женщина, стоявшая у колодца, выпрямила спину и крепко сжала рукоять ведра. Её голос прозвучал резко:

— Сколько ещё?

Она не отводила взгляда от мужчины, который копался у канавы в нескольких шагах от неё. Возле покосившегося забора темнела тушка дохлой птицы. Крылья у неё слиплись, а мутные глаза уставились в пыль, словно всё ещё что-то видели.

Мужчина не остановился. Лопата в его натруженных руках продолжала поднимать комья сухой земли и лишь после короткой паузы он ответил, не глядя на неё:

— Столько, сколько потребуется.

Его выцветшая рубаха прилипла к спине от пота. Пальцы, вцепившиеся в черенок, мелко дрожали — то ли от усталости, то ли от напряжения.

— Сыта уже по горло, — сказала женщина уже тише, но горечь в её голосе не угасла. Взгляд её невольно скользнул к горизонту, где тёмной стеной стоял Лес. — Все ведь знают, что время близится.

Мужчина глубже воткнул лопату в землю и не ответил. Лицо его оставалось каменным, будто любое ее неуклюжее слово могло призвать беду, о которой она говорила. Женщина, цокнув языком, резко отвернулась и зашагала прочь.

На улице, меж покосившихся изб, она заметила ребёнка — мальчика лет семи, совсем юнца. Он сидел прямо в пыли у забора. Кожа его была покрыта красной сыпью, он что-то чертил заострённой палкой по земле, пока его не схватили за руку. Мать, горбатая женщина, дёрнула его с силой, и потащила к дому. Мальчик не сопротивлялся, лишь скривился от боли, а женщина не оглядывалась, но чувствовала, как взгляды соседей жгут ей спину.

У колодца другая, помоложе, теребила подол юбки и пыталась стереть с ладоней чёрные, въевшиеся пятна. Они не сходили, как бы сильно их не терли. Женщина заглянула в мутное отражение в корыте и скривилась.

И тогда пришёл шёпот.

Он родился где-то за полями, в лесной чаще, и пополз по деревне, словно знойная дымка. Негромкий, но достаточно отчетливый, он цеплялся за слух. Лопата замерла в воздухе. Женщина вздрогнула и уронила ведро — его обруч с грохотом ударил о землю.

— Слыхали? — прохрипел старик со своей лавки у крыльца. Он не смотрел ни на кого, лишь щурился, вглядываясь вдаль.

— Слыхали, — женщина подхватила ведро, не прерывая движения. — Час пришёл.

— Пора, — буркнул старик. В его глазах на мгновение мелькнул страх, но тут же потух, обрастая смирением. — Дай Лес, чтобы Выбор миновал моих внучков. Видит ведьма, они трудились не покладая рук.

Никто ему не ответил. Дети, что ещё недавно возились у сарая, притихли. Их смех оборвался внезапно, будто им с силой передавили горло.

— Не смотрите туда, глупые, — бросила одна из матерей и насильно отвернула головы своих детей. — Нечего трястись. Вам, малым, ведьма не страшна.

Шепот не умолкал. Он кружил вокруг, то затихая, то нарастая, будто кто-то невидимый ходил между домами и касался каждого.

— Пора, — повторилось вновь, чуть громче.

Выбор. Часть 1

Яридин.

Почти шестнадцать лет с последнего шёпота леса.

В корчме стонал и бился о низкие бревенчатые стены привычный вечерний гул, в котором тонули хриплые голоса захмелевших мужичков и глухой стук глиняных кружек о столешницы.

Ян сидел в самом углу, почти скрывшись в тени под нависающими потолочными балками, а напротив него, раскинув ноги, устроился Ярек. Сын кузнеца неторопливо, крошечными глотками цедил дравок — горькую настойку на коре, оставляющую на языке въедливый привкус золы и земли.

Зерно в этих краях берегли пуще жизни, стараясь не думать о том, что привычная бражка давно превратилась в непозволительную роскошь, доступную разве что волхвам. Дравок не радовал вкусом, но он давал то обманчивое тепло, в котором так нуждались деревенские жители.

Ольдрик, хмуро жуя чёрствую корку, кивнул на окно.

— Долго ещё Выбор этот ждать? — выдохнул он и поморщился от глотка. — Дрянь, а не пойло, нутро с неё воротит.

Ярек отставил кружку, облизал губы и после недолгой паузы ответил медленно:

— Батек говорит, у леса шёпот слыхать.

— Так рано ж ещё? Может, показалось по пьяне? — нахмурился Ольдрик.

— Может, но интересно, кто будет... В прошлый раз же вообще у одной из волхвов отпрыска забрали. А они-то с Верхнего были.

— Это тот выродок, что с крысой забавился? — спросил Ольдрик.

— С какой ещё крысой? — встрял Ян.

— Белены объелся, Янчик? Неужто не помнишь?— Ольдрик облокотился на лавку, явно не предвкушая историю, которую слышал уже сотню раз.

Голос Ярека понизился, он подался вперёд:

— Я тогда под стол пешком ходил, а соседи языками чесали… — Он выдержал короткую паузу. — Говорили, спорол он крысе брюхо, сердце вырвал и пялился, как она кровью брызжет. Прям на людях. Вот визгу было!

Ольдрик угрюмо покачал головой.

— Бабка говорила, он сам с собой разговаривал, — пожала плечами Таиша. Несколько тёмных прядей выбились из косы и упали на плечо.

— На то и Выбор дан, чтоб уродцев таких выкорчёвывать, — вздохнул Ярек.

— Ну... может, кабы его пораньше приструнили… — Ольдрик осёкся, поскрёб щетину и выдохнул. — Да поздно уж, видать, спохватились.

— Тем, кто пашет на деревню, плевать на всё это, — проворчал Ярек. — Другие времена. Нынче народ смирный. Есть такие, за кем Лес и вовсе не сунется.

— И кто же это? — улыбнулась Таиша, намеренно коснувшись рукава Яна.

— Кто-кто. Янчик наш! С утреца телеги старикам правит, вечером бабкам мешки на горбу таскает… Тьфу ты, свет в окошке. Только слово скажи — я тебе доску именную выкую, на площади приколотим.

— Ага-ага, без него тут всё кверху дном встанет, — хмыкнул Ольдрик. — Гляди, как Таиша-то млеет…

Та покраснела, но не отодвинулась, лишь улыбнулась шире и язвительно бросила:

— Ничего я не млею. Не его вина, что руки откуда надо растут.

— То-то и оно, — продолжил Ольдрик. — Старику твоему, Ярек, в кузне всё пособляет. Твой батя всё нахвалиться не может: мол, без Янчика все стынет.

Он усмехнулся, но осёкся, заметив, как улыбка ушла с лица Ярека, Ян отвёл взгляд, а Таиша закатила глаза.

— Э-э… ладно, хер с ней, с этой кузней, — пробормотал Ольдрик, почесал затылок и уткнулся в кружку. — Пейте, пока сильнее не забродило.

— Вы просто лодыри, вот и всё, — Ян резко сменил тему. — Вон Ольдрик вообще песни корове горланил, лишь бы за вымя не браться.

— Дак она теперь сама поёт, когда молоко даёт, — тут же подхватил Ярек с облегчением.

Таиша придвинулась чуть ближе, рука ее легла на стол совсем рядом с рукой Яна. Она посмотрела на него и прошептала так, чтобы слышал только он:

— Посиди ещё чуток. В кои-то веки вместе собрались.

Ян откашлялся, откинулся на спинку лавки и постарался говорить ровно:

— Отец ждёт. Обещал верши потрясти до темноты.

Её внимание было приятно ему, но причинять девушке напрасную боль он не хотел и потому упорно делал вид, что не замечает этих намёков. Стоило вспомнить, как густо краснеют щёки Марека при одном лишь виде Таиши, и становилось ясно: эта дверь закрыта для него навсегда, как бы сильно она ни надеялась на обратное.

Поднявшись, он кивнул притихшим друзьям и направился к выходу, на миг заслонив своей широкой фигурой колеблющийся свет от очага, из-за чего Ярек с Ольдриком переглянулись с лёгкой досадой. Ян улыбнулся им на прощание:

— Только смотрите, до беспамятства не нажритесь. Ярек, к кузне пьяным не суйся. Кто тебя знает, что по дури учудишь, пока в тебе эта дрянь бродит.

Тяжёлая дверь закрылась, разом поглотив многоголосый гомон корчмы, и прохладный вечерний воздух опустился на лицо, мгновенно смывая удушливые запахи дыма, жира и кислого дравока.

Ян поправил ворот рубахи и зашагал по вязкой тропе в сторону низины, но не успел далеко отойти, как замедлил шаг, заметив испуганного мальчишку, отбивавшегося тяжёлой веткой от тощей, облезлой собаки со свалявшейся шерстью на загривке.

Ребёнок едва удерживал тяжелую ветвь, неловко размахивая ею перед собой, а пёс оскаливал жёлтые зубы и опасно щёлкал ими в воздухе. Ян шагнул вперёд, прогоняя собаку, и его тёмные волосы, стянутые в короткий хвост, качнулись от этого резкого движения.

Мальчик облегчённо опустил руки, пробормотал едва слышное «спасибо» и поспешил к своей бабке, чья сгорбленная спина отчётливо вырисовывалась на фоне блёклой речной глади. Старуха долго смотрела на Яна, и её взгляд, обычно равнодушный ко всему, теперь был прикован к нему, а голос дрожал от старости:

— Спаси тебя Лес, Янчик, спаси… Кабы мой старший на тебя похож был, не сгнил бы в чаще.

Уголки его губ чуть дрогнули, но в глазах промелькнуло привычное напряжение, которое возникало у него каждый раз, когда речь заходила об утратах:

— Полно вам, не ваша вина, — сказал он, глядя на её согбенные плечи.

Старуха попыталась улыбнуться, но лишь бессильно качнула головой, и Ян, коротко взглянув на притихшего мальчика и кивнув на прощание, двинулся дальше к берегу.

Река встретила его тяжёлым запахом Гнили, лениво поднимавшимся от поверхности; вода текла медленно, неся серо-зелёные комья ила, что цеплялись за острые камни у самого берега. Вдоль кромки чернели полосы перегнивших водорослей, из-за чего Ян поморщился и прикрыл нос рукавом.

Присев на корточки у склизкого бревна, он потянул за грубую верёвку — верша была совершенно пуста, ни крупной рыбы, ни блёклого малька, лишь налипшие комки грязи. Он перешёл к следующей ловушке, проверил её тщательнее, но снова обнаружил лишь пустоту.

Третья, четвёртая, пятая ловушка принесли всё то же разочарование; Ян нахмурился, но ничуть не удивился. Выпрямившись, он устало вытер испачканные руки о штанины и посмотрел на воду, едва отражавшую последние лучи заката.

Он покачал головой и пошёл прочь, к дому.

Тропа вела его через самый центр деревни, где тухлый прибрежный запах смешивался с голосами женщин, толпившихся у ларька с морщинистыми, покрытыми тёмными пятнами овощами. Их взгляды то и дело испуганно скользили к стене Леса на горизонте, каждую минуту ожидая беды.

На развилке Ян заметил соседа-старика, тяжело бредущего по дороге с лукошком репы. Плечи его были низко согнуты.

— Куда сами попёрли-то? — спросил Ян, поравнявшись с ним.

— Этить тебя колотить, напугал, Янчик! — прохрипел тот. — Матушка твоя сторговала, а забрать запамятовала. Кумекаю, дай снесу, авось куском хлеба одарят... В брюхе-то пусто.

— Давайте сюда, — Ян принял лукошко и взвалил на плечо. — Завтра приходите. Нам с Мареком шестнадцать стукнет. Матушка мясное затеяла — батя последних кур перерезал.

— Праздновать будете? — старик прищурился. — Ох, хвала Лесу, порог переступили. Глупо было бы потерять кого-то из вас в последний год, уж в Велесову ночь-то.

Чуть дальше, у прогнившей и покосившейся ограды, совсем сгорбившись, сидела женщина с пустым взглядом. Ян узнал в ней давнюю подругу матери, что помогала их семье с самого его детства — её худые пальцы безостановочно теребили и драли край платка.

Ян аккуратно опустил лукошко на землю и присел рядом на корточки, чтобы не возвышаться над ней, стараясь следить за её дрожащими руками.

— Обойдется всё, — сказал он, следя за её руками. — Шёпот скоро придет. Станет легче.

Она долго молчала, лишь несколько раз медленно моргнула, прежде чем выдохнуть:

— Ничего не обойдется. Знаешь ведь дурака моего. Как есть сгребут, и останусь я одна. Ни мужика, ни дитя. Так и сгнию тут в одиночестве.

— Верьте в сына. Он юнец совсем, одумается еще.

Женщина так и не подняла глаз, только слабо кивнула, не отрывая взгляда от иссушенной земли под ногами. Ян постоял мгновение, понимая, что слова здесь бессильны, затем поднялся, снова взвалил лукошко на плечо и зашагал дальше.

У самого поворота к их двору, под старым деревом с обломанными сухими сучьями, толпились деревенские юнцы — приятели его брата Марека. Двое были совсем молодыми, один лениво вертел в руках острый камень, не зная, куда его деть, а второй харкал куда не попадя.

В центре этой своры стоял сам Марек, упрямо скрестив руки на груди и вызывающе задрав подбородок. Заметив приближение Яна, он скривился, делая вид, что не замечает брата, но один из парней тут же кивнул на лукошко.

— Всё на побегушках, Ян-чик? Не стоптал ноги-то?

Ян остановился, не оборачиваясь, лукошко слегка качнулось, и несколько реп глухо стукнули о прутья. Он медленно повернул голову и задержался взглядом на мальчике ровно настолько, чтобы тот ощутил себя неловко и замолчал:

— Тебе тринадцать годков, так? — тихо сказал Ян. — Шёл бы ты матери помог. Она одна всё тянет, а тебе хоть бы что.

Ухмылка мальца быстро сползла с лица при упоминании матери, и он поспешно шагнул назад. Марек, стоявший в стороне, от этого зрелища разозлился ещё сильнее, шагнул вперёд и с силой пнул ком земли, который разлетелся на пыль, задев сапог Яна.

— Мнишь себя лучше всех? Думаешь, мы и гроша ломаного не стоим?

Ян даже не шелохнулся, и в его глазах Марек увидел всё тот же знакомый укор и ту жалость, от которой всегда хотелось ударить брата по морде.

— Думаю, ты путаешься с теми, кого может забрать Лес, — сказал Ян тихо.

В ответ им была лишь тишина, прерываемая далёким скрипом телеги на соседней улице, которая укусила уши своей внезапностью. Марек же не сдвинулся с места, а лишь крепче сжал кулаки и сделал ещё один шаг вперёд.

— Не лезь ко мне, — прошипел он.

— Да больно надо. Ты сам себя давно с грязью смешал, Марек. Боюсь испачкаться, — ответил Ян, проходя мимо, но остановился на полпути, обернувшись. — Давно б пора умом обрасти, Малёк.

— Пасть закрой, ублюдок, — сквозь зубы выдавил Марек. — Не тебе меня судить.

— Так и не давай повода.

Приятели Марека, до того хранившие молчание, начали поспешно расходиться, не желая ввязываться в очередную ссору братьев — они переглядывались, неловко хлопали друг друга по плечам, и вскоре их шаги окончательно затихли по дороге к деревенской площади.

Марек остался один. Его грудь тяжело вздымалась от злости, а взгляд был намертво прикован к спине брата, почти дошедшего до дома. Он резко шагнул вперёд, грубо задел плечо Яна, обгоняя его.

— Лучше бы ты тогда утонул.

Ян лишь молча наклонился, подобрал выкатившуюся из лукошка репу и, аккуратно отряхнув её от пыли, не спеша последовал за ним в дом.

Дома пахло сухими травами, печной гарью и очередным нехитрым варевом матушки. Ян прошёл к низкому столу, за которым мать аккуратно перебирала засушенные целебные сборы.

— Зверобой сушишь? — тихо спросил он, стараясь улыбнуться.

Она подняла голову, и её усталые глаза мягко остановились на сыне.

— Спасибо, сыночка, — сказала она, кашлянув в рукав. — С ног сбилась, настойку варю… Лес жалует, когда от чистого сердца подносят.

Ян кивнул, поставил лукошко у её ног и позволил матери привлечь себя к груди, пока Марек, застывший у порога, молча и хмуро наблюдал за ними. Когда мать ласково протянула руку и к нему, он лишь покачал головой, упрямо отступая спиной к стене.

Она болезненно дёрнула губой, но тут же улыбнулась, будто ничего не заметила.

— Марек, родной, помоги разобрать. Завтра ваш день, всё нужно приготовить. Лес вас защитил.

В её голосе то и дело проскальзывала подспудная тревога, будто она и сама не до конца верила своим словам. Марек нехотя кивнул, подошёл к столу и начал перебирать репу, а Ян присоединился к нему, помогая складывать клубни в глиняную миску.

У очага сидел отец, низко сгорбившись над пустым ведром, что стояло у двери немым укором реке, не дававшей рыбы уже который год. Его руки, некогда сильные и удалые, теперь заметно дрожали, и он то и дело потирал виски, словно отгонял навязчивую боль — Лес, иссушивший землю, будто высосал из него все внутренности, оставив лишь хриплый голос да впалые щёки.

— Лес то, лес сё… — пробормотал он, затем бросил взгляд на Марека. — А ты чего так долго? Опять с этой сворой шатался? Хоть бы чем полезным занялся, лодырь. Я тебе сколько раз говорил…

— Завтра колобков напеку, как вы любите, — перебила мать. — Надо отметить, что вы оба теперь в безопасности.

Отец открыл было рот, чтобы возразить, но тут же снаружи донёсся звук.

Шепот.

Похожий на змеиное шипение, он просачивался сквозь щели в стенах, проникал в каждую трещинку и заставил всех замереть на месте. Ян медленно повернулся к брату, и их взгляды встретились — его собственный оставался спокоен и собран, тогда как глаза Марека расширились от страха, а руки задрожали.

— Почему… — мать, побледнев, прижала ладонь к груди.

— Обойдется всё, матушка, — Ян подошёл и обнял её.

— Да, да, — ответила она, чуть успокоившись. — Лес не гнушался моих даров. Всё непременно обойдется.

— Пошли, — пробормотал отец, с трудом поднимаясь и опираясь на клюку.

— Может, останешься? Свалишься по дороге, шагу не ступишь, — Марек поглядел на отца с неуверенностью. — А нам тебя на спине волочь.

— И гнить в избе под этот шёпот? — прокряхтел отец. Глаза его метнулись к двери. — Ещё чего. Лучше ползком обратно притащусь.

Отец вздохнул и добавил:

— Не раскисай. Ты, конечно, дурак дураком, но есть в деревне выродки и похуже твоего.

— От тех выродков хоть прок какой-то деревне есть, — пробормотал Марек себе под нос.

Шёпот теперь звучал повсюду, проникая сквозь щели в ставнях и в самую кожу, заставляя испуганных людей двигаться быстрее. Ян вышел на улицу первым, внимательно оглядывая толпу, за ним следовала мать, крепко вцепившись в его руку.

Отец и Марек шли позади, плечи их были напряжены. Отец кашлял, прикрывая рот рукавом, а его взгляд метался от Леса к сыновьям. Матери крепко держали детей за руки, старики торопили молодых. Кто-то тихо всхлипывал, кто-то молчал, но все двигались в одном единственном направлении — к деревенской площади, где в темноте уже мерцали огни факелов.

Там, в круге света и теней, ждали старейшины — волхвы. Ян заметил в толпе женщину, тащившую за собой парнишку лет одиннадцати, который упирался, но не смел вырваться.

«Даже таких сопляков могут забрать», — промелькнуло у Яна.

Марек тоже увидел в толпе своих приятелей — тот, что насмехался над Яном, теперь покорно шагал рядом с матерью, его лицо посерело, а руки нервно теребили кушак. Другой держался за старуху, которая безостановочно что-то нашептывала ему, пытаясь унять дрожь в пальцах. Они не смотрели на Марека, хотя тот находился всего в нескольких шагах от них. Он лишь сжал кулаки сильнее.

В центре площади, освещённые неровным светом факелов, стояли восемь волхвов в тяжёлых плащах. Их кольцо окружал толстый, потёртый холщовый мешок. Посередине застыла старуха, которую Ян узнал сразу: это была бабка того мальчика, которого он недавно отогнал от собаки. Рядом с ней стояла бабка Таиши — глава волхвов, Агата, доживавшая свои дни в Верхнем Яридине. Её взгляд, некогда тёплый к нему, теперь был хмурым и пустым, обращённым внутрь себя.

Толпа нарастала, но никто не смел переступить черту, отделявшую их от круга волхвов. Матери сжимали руки сыновей, отцы застыли с каменными лицами. Мать Яна и Марека мёртвой хваткой вцепилась в запястье Марека, но сама не сводила испуганного взгляда со старухи в центре.

Никто не шевелился. Все взгляды были прикованы к волхвам, когда Агата медленно подняла голову, заставив толпу вздрогнуть одним этим движением:

— Шёпот стал громче, — произнесла она, и её взгляд зацепился за Яна. — Время пришло.

Шёпот, теперь уже человеческий, слился с лесным гулом; женщина неподалёку, прижимавшая к себе сына, начала бормотать молитву, а мужчина позади Яна едва слышно выдохнул:

— Слава Лесу, отмучаемся скоро.

— Люто прижало, — добавил второй, цокая языком. — Давненько такого не было.

Агата кивнула старухе, и та шагнула к мешку у своих ног. Морщинистая рука медленно погрузилась внутрь, и вся толпа затаила дыхание. Когда она выпрямилась, в её пальцах была зажата смятая бумажка.

Виноватый взгляд скользнул по Яну, по его матери, по отцу — но ни разу так и не остановился на Мареке. Бумага развернулась с колючим шорохом, и имя было произнесено:

— Марек, — выдохнула она. — Его избрал Лес.

Толпа впитала имя, звучавшее в тишине настолько ясно, что от него сводило скулы. Мать пошатнулась, её пальцы судорожно впились в руку сына, а Марек замер, не издав ни звука, бледнея лицом среди застывших людей.

Вперёд шагнул другой волхв, отец Таиши и сын Агаты. Свет факела дрогнул, бросив на землю тени:

— Упокойся земля, — проговорил он. — И пусть жертва его нам жизнь дарует.

Хотя имя было названо лишь раз, казалось, каждый в эту секунду беззвучно повторил его про себя, как молитву.

Малёк

— Спорим, чудачка, не перескочишь по камням? — прищурился Марек. — Доберёшься до во-о-он того берега? Ну? Слабо?

Лада сидела в паре шагов от него на корточках, низко опустив голову. В ее пальцах, испачканных землей, были зажаты три плоских речных камешка, обточенных водой до идеальной гладкости. Она медленно подняла лицо. Яркие солнечные блики, дрожащие на воде, полоснули ее по глазам, заставив хитро прищуриться и выставить вперед подбородок.

— Дурак ты, Марек, — Лада фыркнула, бросая один из камешков под ноги. — На кой оно мне сдалось? Одежду мочить ради твоего хвастовства? Чего дашь за это?

— Ну-у… Семь жирных сазанов, — Марек протянул лениво, с плеском роняя свое грузное тело на траву и подпирая голову кулаком. — Сам их из верши вытащу, сам чешую сдеру, выпотрошу да зажарю на углях. Я вчера у костра целое ведро такой рыбы сожрал. Та-ак вкусно было, жир по подбородку тек, аж пальцы липли.

Лада задумалась. Ее взгляд медленно скользнул назад, в сторону дома, от темных стен которого круглый год несло густой сыростью свежего улова, потрохами и прогорклым дымом жареной рыбы. Отец Лады держал кузню, но в еде они редко видели разнообразие, в отличие от дома Марека.

— Семь сазанов и два крупных окуня, — произнесла она четко, глядя Мареку прямо в переносицу и не моргая.

— Чего-о-о? — Марек резко приподнялся на локте, его густые брови поползли вверх, на лоб. — Не жирно ли будет в одну харю столько рыбы сожрать? Пять сазанов, и хватит с тебя, девка. И так вон, землю под собой продавливаешь, скоро лавки в избе ломаться под тобой будут.