Жнец

Я видел, как умирают дежурные фразы. Меньше секунды: рот открыт, первый слог – и тут мозг пробегает по нейронным дорожкам и выдаёт сигнал «стоп, это не стандарт». Рот застыл. Она листала меня в памяти – сверяла с фотографией в траурной рамке, которая наверняка висела где-то в общем чате гильдии. Сначала непонимание. Потом узнавание. Потом страх – тот особый, липкий, который появляется не перед опасным человеком, а перед тем, кого уже похоронили, помянули и убрали со стенда.

Руки у неё замерли над клавиатурой. Два пальца держали авторучку – она её не опустила, просто держала.

– Доложите Кистенёву, – сказал я. – Морев пришёл за расчётом.

Она позвонила. Голос почти не дрожал – только в конце, когда произносила фамилию. Потом кивнула мне на дверь кабинета и смотрела в мою спину так, как смотрят на что-то, во что лучше не верить.

Кистенёв принял меня сразу.

Это первое, что я записал в счёт: не удивился. Не уронил чашку, не побледнел, не вызвал охрану. Человек, к которому с того света приходит списанный сотрудник, и который при этом спокойно говорит «проходи, Захар, садись», – это человек, который держал такую возможность в уме. Который знал, что я могу прийти. Виноватые так не встречают. Так встречают те, кто всё рассчитал и не доглядел одну мелочь.

Мелочью был я.

Кабинет угловой, окна на набережную и реку. Вода внизу стояла серая, плоская, апрельская – честная вода без обещаний. На столе два стакана с кофе. Один его. Второй – не мой: гостю, которого ждали до меня, или просто привычка на двоих. Скорее второе. Я отметил это и не стал гадать.

Кистенёв сидел прямо, руки сложены на столе. Грузный, седой, тяжёлые чистые руки – руки человека, который давно не марает их сам и, похоже, давно не чувствует от этого ничего особенного.

– Живой, – сказал он, разглядывая меня поверх очков. – Это хорошо. Я не люблю терять людей.

– Я заметил. Полгода искали.

Он не дрогнул. Вообще ничем. Это само по себе информация: застигнутого врасплох выдаёт тело раньше слов. Кистенёв сидел как сидел. Ни облегчения, ни напряжения. Рабочее спокойствие.

– Глухарь схлопнулся за тобой, – сказал он. – Спасательная операция в смертельной аномалии – это новые гробы, Захар. Я не имею права хоронить живых ради одного. Ты бы на моём месте сделал так же.

– Я не на твоём месте. Я на дне той дыры, куда ты меня отправил.

– Куда тебя отправила Система, – мягко поправил он. – Контракт распределил тебе сектор. Я только подписал наряд.

Вот тут он почти меня поймал.

Не потому что я рассердился – рассердился, это когда голова отключается. Он поймал меня потому, что говорил без злобы и почти без вранья. А это самое опасное сочетание из существующих.

Кистенёв не считал себя злодеем. Я видел это по глазам, по рукам, по тому, как он произносил слово «Система» – без иронии, со спокойным уважением, как называют закон природы. Гравитация. Сезонный разлом. Расходник. Он был бухгалтером – не в смысле «трус за бумагами», а в смысле человека, который правда верил, что мир устроен как сводная смета. Охотники гибнут – статья расходов. Аномалии закрываются – выручка. Списанный расходник – строка с нулём в графе «оборот», которую закрываешь и идёшь дальше. Кистенёв не чувствовал за собой вины. Он чувствовал за собой решения.

В этом было что-то пострашнее ненависти. С ненавистью можно говорить, можно торговаться, можно найти точку, где она заканчивается. С расчётом нельзя. Расчёт не устаёт и не раскаивается – он просто повторяет себя при тех же условиях.

Я успел это понять ещё за кромкой Разлома. Там у меня было много времени и мало что считать, кроме собственных выводов.

– Я предлагаю забыть, – сказал Кистенёв. – Восстановлю тебя в гильдии. Подниму до Д, дам нормальные контракты, подъёмные. Будешь жить. Ты ведь хочешь жить – раз вылез.

Он говорил ровно. Без давления, без манипуляции – или с манипуляцией настолько встроенной в тон, что она не ощущалась как давление. «Будешь жить» – не угроза. Факт. Бухгалтер предлагает новую строку вместо старой нулевой.

«Соглашайся», – сказал молодой голос внутри. Тот, новый. – «Соглашайся и перережь ему горло во сне».

Велизар не сказал ничего.

Но я почувствовал, как он слушает. Внимательно – то редкое внимание, которое бывает у людей, знающих, что информация важнее реакции. Велизар никогда не комментировал лишнее. Значит, что-то в этом разговоре было нелишним. Что-то, что я ещё не увидел.

– Подумаю, – ответил я.

Кистенёв кивнул. Коротко, деловито – как получают ожидаемый ответ. Без облегчения, без попытки дожать. Именно это меня и насторожило: человек, которому важно твоё решение, давит. Кистенёв не давил. У него была страховка поверх этого разговора.

Я посмотрел на его руки. Тяжёлые, без дрожи, сложены на столе – как у человека, который привык, что переговоры заканчиваются там, где он их заканчивает. Кистенёв не ждал отказа. Он ждал торга. Это тоже была информация.

Я не собирался резать Кистенёву горло. Горло – быстро. Быстро – подарок. Человек, которому подарили быструю смерть, не успел понять, за что именно. Смысл теряется.

И не собирался соглашаться: тот, кто списал тебя однажды, спишет снова, как только ты снова станешь неудобен. Не злость – математика. Человек принял решение при определённых условиях, при тех же условиях примет снова. Кистенёв был бухгалтером. Бухгалтеры не меняют методологию.

Я пришёл посмотреть в глаза первому в моём списке – убедиться, что список начинается правильно. Не с исполнителя, а с того, кто подписывает наряды. Кистенёв подписывал. Но Кистенёв был не вершина. Над бухгалтером всегда есть тот, для кого он сводит смету. Кистенёв был хорошим началом. С него удобно тянуть нить.

– Захар, – окликнул он, когда я уже стоял и направился к двери. – Не делай глупостей. Списанный человек уязвим. У него нет ни прав, ни доли, ни имени. Юридически тебя нет.

Я остановился. Не потому что он меня остановил – а потому что хотел посмотреть на него в этот момент. Он смотрел на меня поверх очков спокойно. Правда думал, что это предупреждение. Что это аргумент в его пользу.

Я обернулся.

– Это ты зря сказал.

Он чуть нахмурился. Первая живая эмоция за весь разговор. Маленькая вертикальная складка между бровями.

Списанному не выставляют счёт – у него нет имущества, нет статуса, нет имени, не с чего взыскивать. Это знают все. Кистенёв напомнил мне об этом как об угрозе. А я услышал как разрешение.

Нечего терять – нечего беречь. Нет имени – нет репутации, которую портит то, что я делаю. Нет прав – не обязан ни перед кем из тех, кто их раздаёт. Списанному нечего терять. Значит, счёт буду вести я. И в моём счёте у каждой строки есть имя.

Кистенёв был первым. Не последним.

На лестнице снова пахло тонером и кофе. Грамоты смотрели мне в спину с той же вежливой мёртвостью. Секретарша у входа в приёмную не подняла глаз – смотрела в экран так, как смотрят, когда очень стараются не смотреть. Охрана внизу не обернулась. Турникет пропикал на выход. Автоматическая дверь открылась с той же задержкой, что и при входе.

Парадный выход на набережную. Серая вода. Апрельский воздух – река и выхлоп, без офисного ничего. Настоящий воздух, неотредактированный.

Я сделал два шага вниз по ступеням и увидел машину.

Серая, средний класс, из тех, которые не хочется запоминать. Стояла напротив входа – не у стоянки такси, не под знаком парковки. Просто там, откуда удобно смотреть на парадный вход и никуда не ехать. Человек за рулём не прятался. Не смотрел в телефон, не отворачивался. Смотрел прямо на меня. Когда я вышел – чуть склонил голову. Небольшой жест. Как ставят галочку в своём собственном списке.

Я остановился на нижней ступени. Смотрел на него. Он смотрел на меня.

Три секунды.

Потом я пошёл по набережной, не оборачиваясь.

Значит, не я один сегодня начал считать.

Глава 4. Низ

Чтобы подняться, я пошёл вниз.

Списанному нельзя брать контракты – у него нет лицензии, нет страховки, нет имени в реестре. Это не жалоба, просто ограничение маршрута. Как знак «нет въезда» на односторонней улице: можно возмущаться, а можно поехать в объезд.

Объезд назывался биржей отчаяния. Официально – «Информационный стенд расселённых кварталов». Никто так не называл. Помещалось всё в бывшем ЖЭКе у краснокирпичного пятиэтажника на Кожевенной – там, где асфальт помнит три поколения латаных ям, а отопительные батареи стоят прямо во дворе второй год, не потому что некуда деть, а потому что некому монтировать.

Внутри пахло старой проводкой и застоявшейся пылью. Флуоресцентный плафон на потолке моргал через раз – не мигал, именно моргал, как сонный глаз, который не может решить, работать или нет, и каждый раз выбирает компромисс. На стене – доска, листки скотчем. Серые бумажки с принтера, скотч уже жёлтый: адрес, кратко что за беда, сумма налом.

Очередь была из трёх человек. Они не стояли – они присутствовали. Один в военной куртке с оторванной нашивкой, с синяком в пол-лица, смотрел в пол. Женщина лет пятидесяти с детской коляской, только без ребёнка, с сумками. Парень в маске, натянутой до глаз, который листки читал, но ничего не брал. Все трое усвоили одно правило: сначала посмотри, кто идёт первым и что с ним происходит. Вернулся – бери.

Я взял первым. Кожевенная, 14: «скребут по трубам, выбило пробки, приходите сами, видеть боимся». Сумма – триста рублей.

В кармане у меня было девяносто восемь.

* * *

Подвал на Кожевенной вонял сыростью и прокисшим деревом – в углу гнила разбухшая рама, треснувшая по всей длине. Пахло так, как пахнут подвалы, в которые не заходят годами: кисло, тяжело, с привкусом холодного железа. Пробки действительно выбило – темно было полностью, я шёл на фонарик телефона и звук.

Звук был тихий: деловитое шебуршание за трубами, спокойное, не агрессивное. Так возятся, когда считают место своим. Правильно считают. Пока.

Их было трое. Мелкие искажения, ранг Е – в темноте серые сгустки размером с некрупную кошку. Форма у них каждый раз разная, этих лепили без особого плана: передние лапы с двойным суставом, без хвостов, глаза не там, где положено. Сидели в тепле у трубы отопления и не дёргались.

Первую я снял сразу – ранг Е не крепче табуретки, если знаешь, где мягко. Нож в основание, под что у них вместо черепа. Упала без звука.

Вторая отреагировала на запах – бросилась, я отступил на шаг, пропустил мимо. Добил.

Третья ушла за батарею. Забилась туда, откуда не достать стоя. Мне пришлось лечь на бетон – холодный, влажный, с какой-то крошкой под ладонями, – вытянуть руку в темноту и лезть на ощупь.

Рука ушла в пыль по локоть. Нащупала тёплое. Дёрнула.

Тварь пискнула один раз.

В голове, без предупреждения, трижды сухо щёлкнуло:

*Отклик принят.* *Отклик принят.* *Отклик принят.*

Холодный глоток под кожу. Три раза подряд, быстро – как три капли ледяной воды за шиворот одновременно. Мелкие, умений почти нет. Зато теперь я знаю: ориентация в трубчатых конструкциях по вибрации металла. Встроенный навигатор для лабиринтов из железа. Пригодится или нет – разберёмся.

Хозяйка сверху открыла дверь с деньгами в руке, посмотрела – пыль на рукаве, что-то тёмное на локте, – дала триста рублей и тарелку борща. Борщ я взял. Сел на ступеньку прямо там, в подъезде, и ел стоя – то есть сидя, но быстро, потому что на кухню меня никто не звал, и это было правильно. Так работают расходники. Поел, встал, ушёл.

* * *

Три дня я работал вот так. Самое мелкое, самое тихое, самое дешёвое.

Прорыв в стене между подъездами – размером с форточку, края ещё живые, подрагивали. Не тварь, просто нестабильный шов: закрыть, пока не расширился. Сделал за семь минут, без откликов. Просто работа за двести пятьдесят рублей и благодарность от бабки с третьего этажа, которая, впрочем, сразу закрыла дверь.

Гнездо в заброшенном торговом павильоне – десять тварей между стеной и мёртвыми холодильными витринами. Там было дико холодно: витрины без электричества держали мороз как термос, металл жёг сквозь перчатки. Дыхание паровало в луче фонарика. Они жили в щели и жрали электрику – буквально, грызли провода и глотали изоляцию, отсюда выбитые пробки в трёх квартирах наверху. После работы – десять откликов пачкой, один за другим, и первые несколько секунд я стоял не двигаясь. Когда их много сразу, это не больно. Просто холодно изнутри: как будто кто-то выключил отопление сразу во всём теле и забыл включить обратно.

Бешеная псина-искажёнка на пустыре за гаражами – та была дольше.

Она уже не совсем псина. Форма осталась – четыре лапы, хвост, уши. Внутри что-то перепуталось с чужой стороной Разлома, и теперь она ходила боком и не понимала, где у неё перёд, а где зад. Лаяла куда-то в пол. Когда заметила меня – бросилась, но по кривой, взяла лишние полтора метра дугой, промахнулась. Развернулась, снова бросилась, снова мимо. Орала при этом – не злобно, растерянно, как оратор, которому забыли сказать, где трибуна.

Мне было её жалко. Жалость не мешала. Просто была фоном, как примесь в воздухе.

Я сделал быстро.

*Отклик принят.*

Доставшееся умение – навык чтения следов по запаху. Фоновый, пассивный: теперь я буду знать, что кто-то был в комнате, ещё не зайдя в неё. Хорошее приобретение.

По одному. Не жадничая. Жадность – это первый голос, который начинает кричать.

К концу третьего дня у меня в копилке было четырнадцать откликов. Часть уже разобрал: навигация по вибрации металла, короткий рывок, след по запаху. Остальные лежали тихо – как вещи в кармане, которые ещё не вытащил и не рассмотрел. Знаю, что там. Пока этого достаточно.

* * *

На третий день ко мне прибился пацан.

Я стоял у входа в очередной подвал на Батарейной – новая заявка, мелкий прорыв, четыреста рублей. Застёгивал куртку, проверял нож. И сбоку:

– Ты Жнец, да?

Я обернулся.

Тощий. Лет четырнадцати. Лопоухий – уши торчали из-под шапки так, что шапка смотрелась декоративно. Куртка на два размера больше: рукава закатаны трижды, и всё равно кисти рук торчали где-то из середины рукава. Штаны держались на ремне от другой куртки, завязанном узлом. Кроссовки разные – один белый, второй светло-серый. Или так задумал, или носил что было. По лицу – второй вариант.

Голос – тихий, ровный, без интонаций человека, которому есть что терять. Говорил не нараспев и не с агрессией: просто сообщал факты, как диктор читает погоду.

Выражение лица особое, я такое видел: не злое, не испуганное, просто давно привыкшее не ожидать от утра лишнего.

Ранг Е светился над ним так слабо, что и прибор едва поймал бы. Почти как у меня по бумагам.

– Про тебя на бирже говорят, – сказал он. – Что ты один заходишь и один выходишь. Возьми в напарники, а? Я фонариком могу. И ядра таскать.

Я смотрел на него. Раз. Два. Три.

– Иди домой.

– У меня нет, – сказал он просто, без жалости к себе.

И этим зацепил.

Не нытьём. Не просьбой. Просто фактом. Как если бы сказал «у меня нет зонтика» в дождь – описал погоду и стоит дальше. Не ждёт, что кто-то побежит доставать.

Звали его Сёма. Четырнадцать лет, расселёнка на Батарейной, мать в долгах – не уточнял в каких, но интонация была понятная. Грань – пшик, тусклый сенсор, пограничный ранг Е. Из таких делают расходников: пробудили, выдали бумажку с лицензией, послали затыкать дыры, пока не кончатся. Я знал этот путь до последнего шага.

Я по нему уже прошёл. И вернулся оттуда, куда он ведёт.

– Фонарик держи и не лезь, – сказал я.

Он просиял так, будто я его усыновил. Широко, искренне, без расчёта – так радуются только когда давно не ждали и вдруг получили хоть одно «да».

Я сделал вид, что не заметил.

«Зачем он тебе, – спросил Велизар, пока мы спускались. Лестница была железная, скользкая от сырости, перила ржавые – лучше не трогать. – Он слаб. Он будет умирать, и ты будешь его спасать, и это сделает тебя медленным».

– Помолчи.

«В моё время отроков отдавали в дружину в двенадцать. К четырнадцати он был бы мужем или прахом».

– В твоё время не было лифтов, антибиотиков и доставки еды на дом. Помолчи, дед.

Велизар оскорблённо затих. Он всё ещё не простил этому веку существование эскалаторов – «лестниц, что ползут сами, для ног, что разучились ходить». Я не признавался ему, но эти его ворчания держали меня в себе крепче любого якоря. Пока я могу с ним собачиться – я ещё я. Это важнее, чем звучит.

За спиной Сёма светил фонариком – на стены, на потолок, на трубы, на свои ноги.

– Тут воняет, – сообщил он.

– Это подвал, – сказал я.

– Я просто говорю.

– Хорошо. Ты сказал.

* * *

Подвал оказался пустым.

Это была первая странность.

Заявка обещала гнездо – десяток мелочи, ранг Е, работа на полчаса. Я прошёл к дальней стене, посветил в углы, понюхал воздух.

Воздух был правильный: подвальная плесень, сырая штукатурка, ржавчина. Кислого химического запаха, который твари оставляют на занятой территории, – не было. Я посветил на трубы: пыль ровная, нетронутая, без следов когтей. На пол: бетон чистый, никаких помётных пятен, никаких царапин. Бесхозная паутина в углу – не порвана, висит нетронуто.

Здесь никого не было. Давно.

Значит, либо кто-то ошибся в заявке, либо кто-то солгал. Ошибки бывают. Ложь – тоже. Но только ложь требует цели. Я не спешил к первому варианту.

Я дошёл до дальней стены – и увидел разлом.

Свежий. Края ещё подрагивали: полуметровый разрыв между кирпичами, неровный, с тёмными пятнами по периметру, как будто стену жгли изнутри. За ним темнело что-то иное. Не подвальная темнота – та просто чёрная и неподвижная. За разломом темнота была живая. Та, что дышит.

Его в заявке не значилось.

И из него на меня смотрело то, чему в расселёнке взяться неоткуда.

Тварь была ранга С. Минимум.

Прибора у меня нет – не положен расходникам. Я определил по весу. У твари ранга С есть вес – не физический, другой, который давит на пространство вокруг. Воздух между нами стал плотнее, как за секунду до грозы, только без запаха озона. Всё слегка прогибалось к ней. Пол под подошвами казался на миллиметр тоньше.

Большая. Не широкая – длинная, почти вертикальная, как если бы кого-то взяли и вытянули против всякого смысла. В темноте за разломом она не двигалась. Просто смотрела.

Над такими работают группы из десяти лицензированных, в полной броне, с тактиком на координации, с врачом в тылу, с прикрытием двух магов-запечатчиков. Не списанный Е-шка с четырнадцатилетним пацаном-фонариком в подвале на окраине.

– Сёма, – сказал я очень спокойно. – Назад. К лестнице. Медленно.

За спиной чуть скрипнул пол – он услышал в голосе то, что я не вкладывал в слова, и пошёл. Без вопросов. Молча. Хорошо.

Тварь за разломом не двигалась. Ждала.

Я смотрел на неё и думал.

Кто-то очень хотел, чтобы я зашёл в этот подвал. Кто-то знал, что я возьму именно эту заявку – самую мелкую, самую тихую, самую неприметную из всех на доске. Кто-то следил не день и не два – изучал систему. Я всегда беру самое дешёвое. Всегда прихожу на рассвете. Всегда первым в очереди.

Меня нет в реестре. Я покойник по всем бумагам, что имеют значение.

Но кто-то нашёл меня раньше, чем я успел найти его.

И подсунул мне смерть под видом расчистки.

Глава 5. Проверка

Бежать было нельзя. Сёма не успел бы и до середины лестницы.

Расселёнка на Заречной выглядела так, как выглядят все расселёнки: бывший жилой дом без жильцов, который медленно решает, падать ему или нет, и пока думает – стоит. Три этажа, кирпич, окна с крест-накрест заколоченными ставнями, и точно посередине фасада – ржавая табличка «ОПАСНО. Не входить», которую никто не читает, потому что читать её некому. Двор за домом был открыт: заборчик давно повалился, и никто не поднимал. Мы вошли через него, через запах прелой листвы и мокрого бетона, через ком ржавой трубы, которую кто-то зачем-то оттащил в угол.

Сёма нашёл это место сам. Принёс мне три фотографии с телефона и короткое объяснение. Ожоги на штукатурке в подъезде – характерные, с рваным краем, такие остаются, когда что-то выходит из разлома и задевает стену. Запах горелого железа на лестнице. Трещина в дальнем углу подвала в форме, которую не делает осадка и не делает вода, – только когда пространство рвётся и потом слипается обратно. Маленькая форточка. Давно закрытая. Остаток ядра на дне, если не выгорело.

Я спросил, когда он там был.

Ночью, сказал он. Один, посмотреть.

Я сказал ему несколько слов на эту тему. Он выслушал с выражением человека, который уже всё решил и теперь вежливо ждёт, пока говорящий выдохнется.

Ему было четырнадцать.

В подвале воняло ржавчиной, намокшим деревом и тем сладковатым, которое я с некоторых пор умею отличать от обычной подвальной гнили. Это запах разлома. Запах дырки в мире, которую позабыли зашить. Потолок низкий – если вытянуть руку, достанешь. Штукатурка отслоилась везде: набухла пузырями, местами сошла совсем, открыла жёлтый кирпич и тёмные разводы сырости вдоль швов. В углу – старый верстак, от слесарки которого остались только пятна масла и ком ржавых болтов. Справа рукомойник на трубах, пересохший. Три шага в длину, два в ширину. Лампочки нет – только Сёмин фонарик, который он сжимал в кулаке.

Я велел ему встать у лестницы и не двигаться.

Он встал. Принимал приказы без объяснений – редкость в любом возрасте. Я заметил это ещё в первую неделю, когда он прибился, и с тех пор не возвращался к этой теме.

Потом воздух в дальнем углу сложился.

Форточка открылась без звука – только мерцание, словно за стеной кто-то перебирает кривые зеркала. Потом из этого мерцания начало выходить что-то. Сначала звук – тихий, частый, как перекатывание мелкого камня по деревянному полу. Потом очертание. Потом тварь.

Тварь ранга С втягивалась в подвал из разлома-форточки рывками, как дым, который кто-то сворачивает в кулак. Длинная, низкая, больше, чем казалось сначала, – она разворачивалась при выходе, как складной нож, у которого лезвий не два, а шесть. Всё в ней было не там и не так: суставы в неправильных местах, голова без чёткой передней стороны, движения с той задержкой в долю секунды, которая хуже скорости. Ты бьёшь туда, где она была. А она уже здесь.

Она была неправильная даже для твари: слишком целеустремлённая. Обычная искажёнка идёт на любое живое – на запах, на движение, на тепло. Этой было безразлично и живое, и тепло. Она шла на меня. Только на меня.

– Велизар, – сказал я одними губами. – Что это.

«Это не зверь, – отозвался он, и в его голосе впервые за день не было насмешки. – Это охотник. Кто-то его направил».

Хорошо. Люблю, когда сразу понятно, куда бежать.

Дальше я не думаю.

Я срываюсь с места в сторону от Сёмы – на голос, на запах, на себя, – чтобы тварь шла за мной, а не за пацаном. В три шага я оказываюсь в дальнем углу, между верстаком и стеной. Подвал тесный: три метра свободного пространства, рукомойник справа, потолок низкий. У С широкий бьющий радиус, и в тесноте она теряет секунду на переброс. Секунда – это много. Секунда – это иногда всё.

Тварь разворачивается ко мне. Я слышу её раньше, чем вижу: тихий равномерный скрип, как будто кто-то одновременно тянет несколько ржавых болтов. Этот звук идёт отовсюду сразу – от потолка, от стен, от пола, – будто она уже везде. Потом она там, где я ожидал, и бьёт первой.

Плеть – из чего-то, что не должно гнуться так, – со свистом режет воздух справа. Я ухожу навьим шагом: низко, в пол, почти до колена, под удар, как учил мёртвый воевода тысячу лет назад в мире, которого я не помню. Тело помнит вместо меня. Плеть проходит там, где была моя голова, крошит бетон в мелкую белую крупу. Пыль оседает мне на плечо, на щёку, в зубы. Вкус штукатурки и пустоты. Осколок задевает бровь – не больно, только остро, как от ногтя.

Я уже не там. Я внутри её защиты.

На один удар. Один удар – это всё, что у меня есть против С.

Одна секунда между её замахом и моим. Использую.

Первое: слишком много суставов, и где-то среди них есть один, на котором держится вся конструкция. Второе: она шла на меня целенаправленно – задача, а задача требует внимания, а внимание – это зазор в защите. Третье: она задела верстак при входе и не среагировала. Не считает обстановку. Привыкла к простору.

Чужая рука – не моя, та, что я взял утром, – знает, куда бить. Под третий сустав, в шов, в слабое.

Нож входит.

Тварь дёргается и разворачивается быстрее, чем имеет право, – и достаёт меня вскользь по рёбрам. Горячо. Мокро. Не смертельно – если не считать того, что против С любое касание уже много.

Под рёбрами разгорается та тупая боль, которая сначала кажется терпимой. Потом начинает жрать. Дыхание стало короче само по себе – тело бережёт себя, пока я занимаюсь другим. Каждый вдох напоминает, что лучше бы покороче. Мышцы вдоль бока напряглись, прикрывают. Я слышу, что рот открылся. Закрываю.