Мистика и Фантастика

Пётр Фарфудинов

Мистика и Фантастика

Любовь, испытавшая страх и выстой

Красивый рассказ о ней и о нём, чья жизнь впоследствии их первой встречи их первого сексуального сближения была уже не мыслимой... Она, длительное время жила одна, ради своей дочери и о своей личной жизни совсем не думала и только, когда пришло время выдавать старшую дочь замуж, в её сознании происходит изменение по отношению к самой себе, она подумала, а почему бы её не найти для себя мужчину, с кем бы она могла не только заниматься сексом, но и строить планы на дальнейшую жизнь...

Тамара не скрывала теперь своих желаний и при первой возможности, она не упустила своей возможности заполучить его, настоящего мужчину..., который был словоохотным и не стал скрывать, что тоже хотел бы осуществить свои желания, при том, что женщина Тамара ему понравилась... Как будет развиваться их отношения, мы узнаем в прочтении всего рассказа...

Жажда Любви

Предсвадебная суета в доме Тамары была подобна слаженному хаосу, в центре которого она, как отличная хозяйка, старалась казаться собранной и спокойной. Запах свежей выпечки, шелест упаковочной бумаги для подарков, взволнованный смех дочери Ани — всё это сливалось в единую симфонию предвкушения праздника. Но истинный ураган бушевал в душе самой Тамары. Мысль о том, что её девочка, ради которой она жила все эти годы, покинет родное гнездо, заставляла сердце сжиматься от щемящей пустоты. Именно в этой пустоте и родилась новая, оглушительная мысль: «А что же я?»

И всё изменилось, когда в дверь постучали. На пороге стоял он – Эдуард, фотограф, которому предстояло запечатлеть самый важный день в жизни её дочери Ани.

Он вошел, и время для Тамары замедлило ход. Высокий, с внимательными, немного уставшими глазами и спокойными движениями. Пока они обсуждали план съемки, Тамара ловила на себе его профессиональный, оценивающий взгляд и чувствовала, как внутри всё замирает. Она, давно привыкшая к роли «матери невесты», «успешной деловой женщины», «хозяйки дома», в одно мгновение снова почувствовала себя просто женщиной. Искусанные губы, нервный взгляд, предательские красные пятна на шее и декольте – всё выдавало её с головой. Весь её вид кричал о годах одиночества и внезапно вспыхнувшем, отчаянном желании.

Эдуард, человек опытный и наблюдательный, всё заметил. Но такая прямая, почти животная реакция смутила его. Мысль о том, что мать невесты, едва взглянув на него, уже готова к чему-то большему, была тревожной и неожиданной. «Что делать?» – пронеслось в голове. Игнорировать? Быть тактичным? Он не знал. Но в глубине души что-то ёкнуло в ответ на эту немую мольбу.

Их одиночество в гостиной после отъезда молодоженов в свадебное путешествие наступило как по сценарию. Повод был деловой – расчет за работу. Воздух в комнате, еще недавно наполненный смехом и музыкой, был густым и звенящим.

«Я сейчас, принесу конверт», – тихо сказала Тамара и вышла из гостиной, чувствуя, как дрожат её колени.

Эдуард ждал, глядя в окно на засыпающий город. Шаги за спиной заставили его обернуться. И он замер.

Она стояла в проеме двери, залитая мягким светом спальни. Полупрозрачный шелковый халат обрисовывал соблазнительные изгибы её ещё молодого тела. Сквозь ткань выпирала упругая грудь, а в глазах пылал немой вопрос и надежда. В этой дерзкой уязвимости была такая горькая правда, что все его сомнения растаяли.

Он понял. Понял всё: и её одиночество, и её отчаянный порыв. Молча, не в силах вымолвить ни слова, он закрыл расстояние между ними. Его пальцы коснулись завязок халата, и ткань беззвучно соскользнула на пол, открыв взгляду удивительно стройное, жаждущее прикосновений тело. В ответ на его прикосновения, на его первые, ещё нерешительные поцелуи, скользящие по шее, плечам, трепетной коже груди, из груди Тамары вырвался долгожданный, глухой стон наслаждения и освобождения. Это был не просто стон желания, это был звук возвращения к жизни.

Их первая близость была не яростной схваткой, а медленным, нежным танцем, где каждый жест, каждый поцелуй был словно исцеляющим бальзамом на старые раны одиночества. Эдуард был удивительно внимателен и бережен, словно боялся разбить хрустальную фигурку. А Тамара отдавалась этому потоку, впервые за долгие годы, позволяя себе быть слабой, желанной, любимой. Она впитывала каждое прикосновение, как пустыня впитывает живительную влагу, и её тело отвечало благодарной дрожью.

Так началась их история. То, что могло остаться мимолётной связью, неожиданно для них обоих переросло в нечто большее. Их встречи наполнялись не только страстью, но и разговорами до рассвета, тихими вечерами за совместным приготовлением ужина, прогулками в парке, где они, как подростки, держались за руки. Эдуард открыл для себя умную, ранимую женщину с тонким чувством юмора, скрывавшейся за маской деловой уверенности. Тамара в нём нашла ту самую «тихую гавань», о которой мечтала годы, мужчину, с которым можно было молчать, и это молчание было красноречивее любых слов. Казалось, они обрели друг в друге смысл, потерянный когда-то давно.

Именно в этот момент на сцене и появилась Светлана. Подруга юности, всегда яркая, слегка язвительная, она с первых дней отнеслась к Эдуарду с подозрением.

«Ну, Томка, нашла себе жениха, – усмехнулась она как-то за бокалом вина. – Фотограф… Творческая личность. Смотри, как бы он не «поймал кадр» повнушительнее с какой-нибудь своей натурщицей».

Тамара отмахивалась, но семена сомнения были брошены. А Светлана, втайне всегда завидовавшая душевному спокойствию Тамары, решила действовать. Она нашла Эдуарда в социальной сети и написала ему, представившись «старой подругой, беспокоящейся о судьбе Тамары».

«Эдуард, вы такой прекрасный человек, – слащаво писала она. – Но вы должны знать, Тамара очень сложная. После того неудачного романа с Сергеем она просто одержима идеей создать семью. Она может многого не договаривать. Будьте осторожны».

Эдуард, будучи человеком прямым, сразу показал переписку Тамаре. Та поразилась не столько коварству подруги, сколько его доверию. Впервые кто-то выбрал её сторону без колебаний.

«Света всегда хотела быть центром внимания, – грустно сказала Тамара. – Видимо, наше счастье не даёт ей покоя».

Этот инцидент лишь укрепил их связь. Но настоящая буря была ещё впереди.

Тенью Тамары был её бывший сожитель, Сергей, человек с тяжелым характером и непомерным самолюбием. Расставание было горьким, и он не мог смириться, что Тамара нашла новое счастье. Зависть и злоба разъедали его изнутри. Светлана, случайно столкнувшись с ним в кафе, с притворным сочувствием проболталась: «А наша Тамара, представляешь, чуть ли не замуж собралась. Такой фотограф ухажёр, не оторвать».

Этого было достаточно.

Однажды поздним вечером Тамаре позвонила её давняя подруга, Ирина. Голос её дрожал:

«Тома, я только что узнала… Сергей. Он в ярости. Говорит, что если ты не вернешься, то не достанешься никому. Он что-то замышляет, будь осторожна!»

Холодный ужас сковал Тамару. Она знала, что Сергей не бросает слов на ветер. Эдуард, увидев её испуганное лицо, сразу всё понял. Он взял её за руки:

«Ничего не бойся. Мы вместе. И мы обратимся в полицию».

Но Сергей действовал быстрее. В ту же ночь, припарковавшись в подворотне напротив дома Тамары, он ждал, когда Эдуард уедет. В руках он сжимал увесистую монтировку. Его план был прост и ужасен – ворваться к Тамаре и «проучить» её. Однако он не знал, что его машину и его самого, благодаря точному описанию Ирины, уже взяли в разработку патрульные наряды. Бдительность подруги и своевременный вызов предотвратили трагедию. Сергея задержали в тот момент, когда он, с безумными глазами, уже направлялся к подъезду. Дело получило огласку. Следствие собрало все доказательства: угрозы, записанные Ириной разговоры, приготовление к нападению. Суд был строгим и беспристрастным.

Зал областного суда. Судья зачитывает приговор: «…признать виновным в приготовлении к умышленному причинению тяжкого вреда здоровью…». Сергей, бледный и постаревший, опускал голову. Справедливость восторжествовала.

Тамара и Эдуард сидели в зале, держась за руки. Они не испытывали злорадства, лишь огромное облегчение и горькую жалость к человеку, которого съела его же темная страсть.

Выйдя из здания суда на свежий, прохладный воздух, они молча смотрели друг на друга. В их глазах не было и тени того похотливого огня, что вспыхнул в день первой встречи. Теперь это был глубокий, спокойный свет любви, прошедшей через испытание страхом и выстоявшей.

«Всё позади», – тихо сказал Эдуард.

«Нет, – поправила его Тамара и улыбнулась, впервые за долгие недели по-настоящему. – Всё только начинается».

Их любовь, зародившаяся как случайная связь, окрепла перед лицом опасности и обрела настоящий, глубокий смысл – смысл взаимного спасения, защиты и тихого счастья, которое они заслужили.

Прошло несколько счастливых и спокойных лет. Они не просто жили вместе – они строили общее гнездо, наполненное теплом и взаимопониманием. Аня, дочь Тамары, была счастлива за мать и обожала Эдуарда, который стал для неё настоящим другом. Они вырастили общую дочь, радовались внукам, и их седина была не признаком увядания, а отблеском серебра, которым время покрывает самые прочные чувства.

Но ни одна жизнь не обходится без новых испытаний. Эдуард по-прежнему снимал, но в его творчестве наступил кризис. Мир перешел на цифру, гонка за идеальными, бездушными кадрами наскучила ему. Его душа, жаждавшая смысла, тосковала по тому самому «шедевру». Он чувствовал себя художником, забывшим свой язык.

– Я снимаю, но не вижу, – признался он однажды Тамаре, глядя в окно их общего дома. – Всё не то. Как будто свет исчез.

Тамара, чья любовь всегда была его тихой гаванью, молча обняла его. Она понимала: его душа больна.

Именно в этот период творческого застоя у Тамары обнаружили болезнь. Не смертельную, но коварную и требующую долгой, изматывающей борьбы. Мир Эдуарда перевернулся. Внезапно все его метания о «шедеврах» показались мелкими и незначительными перед лицом одной-единственной цели – быть с ней. Бороться вместе.

И тогда его камера обрела новый смысл. Он не снимал болезнь. Он снимал жизнь вопреки ей.

Он создал серию «Свет в её глазах». Это были не постановочные портреты, а хроника их борьбы. Тамара, уставшая после процедур, но сжимающая его руку. Тамара, смеющаяся над старой фотографией их внука. Тамара, заснувшая с книгой на коленях, а за окном – первый снег, который он поймал в объектив, как метафору чистоты и надежды. Он снимал её руки, её улыбку, её взгляд, полный нежности и упрямой воли к жизни. В этих кадрах не было ни капли жалости – была лишь бесконечная любовь и восхищение её мужеством.

Лечение было тяжелым. Были дни отчаяния, когда Тамаре казалось, что сил больше нет. Но Эдуард был рядом. Он не говорил пустых слов утешения. Он просто был. Держал за руку, читал вслух, приносил её любимые цветы. И продолжал снимать, показывая ей, что она – самое красивое и сильное, что он видел в жизни.

Однажды, разглядывая свежие снимки, Тамара тихо сказала:

– Ты нашел свой свет, Эдик. Он всегда был во мне, потому что ты его туда вложил.

Чудо случилось. Болезнь отступила. И в тот же год серия фотографий «Свет в её глазах», которую Эдуард отправил на крупнейший международный фотоконкурс больше для себя, чем ради победы, произвела фурор. Это была не просто фотография; это была история. История любви, верности и победы человеческого духа.

Когда ему присудили главный приз – «Золотой объектив», – он стоял на сцене перед блистающей публикой, но видел лишь одно лицо в зале.

– Эту награду я посвящаю моей жене, Тамаре, – сказал он, и его голос дрожал. – Ты – мой главный шедевр. Ты – мой вечный источник света. Ты научила меня, что настоящий шедевр – это не идеальный кадр. Это целая жизнь, прожитая в любви и верности. И я благодарен каждой секунде, что мы прошли вместе, даже самой трудной.

Они стояли, держась за руки – седые, прошедшие через огонь и воду, но с глазами, полными той самой страсти и нежности, что вспыхнула в далекий день перед свадьбой их дочери. Их любовь не закончилась. Она переродилась, став глубже, мудрее и прочнее. Она стала легендой, которую они писали вместе, день за днем, всей своей жизнью.

И в этом был их самый главный и бесспорный роман – роман длиною в жизнь, где каждая глава, будь то страсть, интрига, опасность или болезнь, лишь укрепляла их связь, доказывая, что настоящая жажда — это жажда разделенной души, и однажды утолив её, ты обретаешь покой и силу на всю оставшуюся дорогу.

Глава 4. Тихая гавань и штормовой ветер

Прошло три года с того дня, как они вышли из здания суда, держась за руки. Их жизнь вошла в уютное, размеренное русло. Утро Тамары больше не начиналось со звонка будильника, зовущего на уроки русского языка и литературы. Она ушла из школы. Решение было принято не спонтанно, а выстрадано годами.

— Представляешь, — сказала она, Эдуарду однажды вечером, разглядывая потрескавшийся от времени школьный журнал, который случайно нашла в шкафу. — Я двадцать пять лет учила детей писать «жи-ши» через «и» и не знала, как писать собственную жизнь. Я перестала бояться ошибок. Я хочу свободы.

Она стала фрилансером — писала статьи для образовательных порталов, редактировала книги молодых авторов. Дом превратился в её маленький творческий цех. Здесь пахло не мелом и усталостью, а свеж молотым кофе, типографской краской и сухими цветами, которые любил дарить Эдуард.

Их близость за эти годы не стала реже или скучнее. Напротив, она превратилась в их тайный ритуал, в их общий язык, на котором они говорили без слов. Эдуард часто говорил, что тело Тамары — это самая лучшая из его книг, которую он готов перечитывать бесконечно.

Особенно запомнился тот вечер, когда в доме никого не было. Младшая дочь Тамары, Елена, уехала на студенческую конференцию в соседний город. Аня с мужем были в отпуске. Тишина в квартире стояла такая, что было слышно, как тикают старые напольные часы.

Эдуард стоял у окна в гостиной, рассеянно глядя на огни ночного города. Он работал над новой фото книгой и устал. Тамара подошла сзади, обняла его за талию, прижалась щекой к его широкой спине. Через тонкую ткань рубашки она чувствовала тепло его тела и спокойное биение сердца.

— Ты слишком много думаешь, — прошептала она. — Выключи голову.

Он развернулся. В его глазах, уставших от монитора, зажглась та самая искра, которую она видела в день их первой встречи. Он взял её лицо в ладони — большие, тёплые, с вечной фотографической мозолью на указательном пальце.

— Ты моя муза, — сказал он хрипло. — Ты моя единственная модель.

Он целовал её медленно, смакуя, словно дегустатор редкого вина. Его губы скользили по её шее, спускаясь к ключицам, задерживаясь на ямочке у горла. Тамара запрокинула голову, позволяя ему делать с ней всё, что он захочет. Она доверяла ему как никому в мире.

Он подхватил её на руки — легко, привычно, словно она была невесомой — и отнёс в спальню. Там, при свете луны, пробивающемся сквозь неплотно задёрнутые шторы, он раздевал её не как женщину, а как картину. С каждой снятой деталью одежды он словно снимал слой защитного лака, обнажая настоящее, живое, дышащее.

— Я люблю тебя, — выдохнула Тамара, когда он накрыл её своим телом, и в этом шёпоте было столько благодарности, что слова казались слишком грубыми для этой нежности.

Их движения были подобны приливу и отливу — плавные, ритмичные, не знающие суеты. Он целовал её грудь, и она выгибалась дугой, ловя ртом воздух, который вдруг стал горячим и густым. Каждое прикосновение его пальцев оставляло на её коже невидимые дорожки огня.

— Не останавливайся, — просила она, царапая ногтями его плечи.

И он не останавливался. Он читал её тело как открытую книгу, зная, где строка вызывает улыбку, а где — мурашки. Их финальный аккорд прозвучал тихо и пронзительно, как скрипка в пустом зале, и после они долго лежали, переплетённые ногами, слушая, как в тишине медленно успокаиваются их сердца.

Это была не просто страсть. Это была перезагрузка. После таких ночей они чувствовали себя не любовниками, а двумя половинками, которые идеально подошли друг к другу вопреки всем законам вероятности.

Глава 5. Голубоглазая Елена

Но в их идиллию врывалась жизнь — шумная, молодая и иногда непредсказуемая. Это была Елена.

Младшая дочь Тамары была полной противоположностью своей старшей сестры. Если Аня — спокойная, рассудительная, рано вышедшая замуж за инженера, то Лена была порывом ветра. Голубые глаза, ямочки на щеках, которые появлялись даже от лёгкой улыбки, и каскад рыжеватых кудрей, вечно выбивающихся из хвоста.

Она училась на филологическом, но мечтала о сцене. Тамара, глядя на дочь, иногда ловила себя на мысли, что видит в ней себя двадцать лет назад — такую же наивную и жаждущую жизни.

— Мам, ты только посмотри, — Лена крутилась перед зеркалом в прихожей, примеряя платье, которое было на два размера меньше, чем нужно. — Идёт?

— Идёт, только ты замёрзнешь, — вздыхала Тамара. — Декабрь на дворе.

— Это творческий холод, мама! — звонко смеялась Лена и, чмокнув мать в щёку, вылетала за дверь, оставляя за собой шлейф её духов — сладких и дерзких.

Эдуард относился к Лене с нежностью, но и с лёгкой опаской. Он называл её «грозой устоев». Она постоянно подкалывала его, спрашивала о «творческих муках» и однажды даже уговорила его снять её портрет для университетского конкурса красоты.

— Эдуард Викторович, вы же гений, — канючила она, хлопая ресницами. — Сделайте из меня звезду!

И он делал. Искренне, талантливо, вкладывая в кадры всё своё мастерство. Но между строк Тамара чувствовала лёгкую ревность. Не ту, ядовитую, что разрушает, а ту, материнскую, что шепчет: «Она растёт. Она скоро уйдёт».

Однажды вечером, когда Лена вернулась поздно и застала родителей целующимися на кухне, она театрально закатила глаза:

— Фу, как можно быть такими сладкими в вашем возрасте? Вы как голуби на

крыше.

Но когда она ушла в свою комнату, Тамара заметила, как Лена тайком улыбнулась. Она была счастлива за мать.

Глава 6. Шампанское и предательство

В пятницу, за неделю до Нового года, Тамара решила устроить «девичник». Она давно не видела двух своих подруг — Ирину, которая предупредила её о Сергее, и Веру, с которой они дружили ещё с педагогического института.

Вера была веселой, шумной, вечно в поисках мужа и неисправимой романтичной оптимисткой. Именно она, случайно встретив Эдуарда в кофейне, прямо спросила тогда:

— Ты, надеюсь, мою Томку не обидишь? А то я знаю этих фотографов: один глаз в объектив, другой — на юбки.

Эдуард тогда рассмеялся, а Тамара смутилась. Но в глубине души она знала: Вера — та ещё авантюристка. Она никогда не переступала черты, но любила дразнить мужчин, даже занятых.

— Ты не представляешь, как я соскучилась по нашим посиделкам! — тараторила Вера по телефону. — Приготовь что-нибудь вкусненькое. И шампанское! Настоящее, сладкое, чтобы пузырьки щекотали нос.

За час до прихода гостей Тамара суетилась на кухне. Эдуард сидел в гостиной за ноутбуком, проверяя почту.

— Эдик, милый, — позвала она. — У нас нет льда, и шампанское тёплое. Я сбегаю в магазин на углу, там круглосуточный. Ты присмотришь за пирогом? Через десять минут выключай.

— Конечно, — рассеянно ответил он, не отрываясь от экрана.

Она быстро накинула пальто, схватила сумку и выскользнула в подъезд. За стеклянными дверями ночной двор сиял огнями, и в воздухе пахло снегом и мандаринами.

В этот момент в дверь позвонили.

Эдуард открыл, ожидая увидеть Ирину, но на пороге стояла Вера. Но не одна. С ней был мужчина — друг, она заранее предупредила, что приведёт кого-то, но Тамара, занятая готовкой, забыла сказать об этом Эдуарду.

— Ой, а Тамары нет? — Вера проскользнула внутрь, сверкая глазами. Она была в коротком платье, с распущенными волосами и явно уже слегка навеселе. — А я уже думала, она накрывает на стол!

— Она в магазине, через пять минут будет, — улыбнулся Эдуард, пропуская её и её спутника (который тут же ушёл на кухню, заинтересовавшись пирогом). — Проходите, чувствуйте себя как дома.

Но Вера не прошла в гостиную. Она остановилась в прихожей, слишком близко к Эдуарду. Она посмотрела на него с вызовом, томно прикусив губу.

— Знаешь, Эдик, — прошептала она, касаясь пальцем его рубашки на груди. — Ты чертовски хорошо выглядишь. Тамара — счастливица. Я всегда завидовала ей, что она так быстро нашла себе... такого.

— Вера, выпейте воды, — нахмурился Эдуард, делая шаг назад. — Вы, кажется, перепутали меня с кем-то другим.

Но Вера была настроена решительно. Она уже давно тосковала от одиночества, а тут — такой мужчина. Красивый, уверенный, да ещё и муж её лучшей подруги. Мысль о запретном плоде опьяняла её больше шампанского.

— Не будь занудой, — она подалась вперёд, обхватив его шею руками. — Всего один поцелуй. Никто не узнает. Ты же мужчина, ты понимаешь...

Эдуард опешил от наглости. Он попытался отстраниться, но в этот момент в прихожей хлопнула дверь.

На пороге стояла Тамара. В руках у неё был пакет с бутылкой шампанского и льдом. Её лицо в первый момент ничего не выражало — просто белая маска. А потом в глазах вспыхнул холод.

Вера замерла, её руки всё ещё лежали на плечах Эдуарда, хотя он уже отшатнулся.

— Тамарочка! — воскликнула Вера, отскакивая назад с неестественной улыбкой. — А мы тут... я просто показывала ему, как завязывать шарф! У тебя в прихожей красиво!

— Выйди, — тихо сказала Тамара, глядя не на Веру, а на Эдуарда. Голос её был ледяным.

— Тома, я... — начал Эдуард.

— Я сказала, выйди все! — её голос сорвался. — Вера, Ирина внизу, она ждёт. Скажи ей, что я заболела. Праздник отменяется.

Вера, побледнев, пулей вылетела за дверь, утащив с собой смущённого спутника. Тишина в прихожей стала тягучей, как мёд.

Эдуард стоял, не зная, куда деть руки. Он не был виноват, но чувствовал себя предателем.

— Тамара, посмотри на меня, — сказал он мягко. — Я даже не шевельнулся. Она набросилась сама. Я думал, она просто чокнутая.

— Я видела, — ответила Тамара, и голос её дрогнул. — Я видела её руки на тебе. И твоё лицо... Растерянное. Отстранённое. Боже, я ведь знаю тебя. Ты бы никогда...

Она замолчала, потому что не могла говорить. Слёзы обиды, злости на подругу, на эту мерзкую ситуацию — душили её. Она поставила пакет на пол и прислонилась спиной к двери, закрыв глаза.

Эдуард подошёл к ней. Он не прикасался, не давил, просто стоял рядом, дыша с ней в одном ритме.

— Ты не знаешь, как мне стыдно, — сказал он тихо. — Не за себя. За то, что тебе пришлось это увидеть. Я хочу, чтобы ты знала: ты — единственная, кто есть в моей жизни. Ты, Лена, наша семья. А Вера... пусть катится в ад.

Тамара открыла глаза. В них стояли слёзы, но она уже улыбалась — сквозь боль, сквозь обиду, сквозь шок.

— Дурак, — сказала она, ударив его кулаком в грудь. — Ты мог просто оттолкнуть её сильнее. Ну что ты, как статуя стоял?

— Я растерялся, — честно признался он. — Она была как ураган. Но я хочу сказать тебе одну вещь.

Он взял её лицо в ладони. Уже не как модель, а как спасение.

— Я не хочу никого, кроме тебя. Ни молодую, ни старую, ни красивую, ни умную. Мне нужна только ты. С твоей сединой, с твоими морщинками у глаз, с твоей бесконечной верой в меня. Ты — моя жажда, которую я утоляю каждый день и которая не становится меньше. Слышишь?

Он поцеловал её. Сначала в лоб — благоговейно, потом в уголки губ, где дрожали слёзы, а потом — в губы. Глубоко, страстно, доказывая каждым движением языка свою правоту.

— Прости меня, — прошептала она в ответ, обнимая его за шею. — За то, что испортила вечер. За то, что усомнилась.

— Ничего не испорчено, — улыбнулся он. — У нас есть шампанское. У нас есть ночь. У нас есть мы.

Он поднял пакет с пола, взял её за руку и повёл в гостиную, где на столе уже дожидались бокалы. Они выпили шампанское не за компанию, а за них самих.

А потом он увлёк её на диван. Не было грубой спешки. Он раздевал её медленно, говоря ей на ухо слова, которые она запомнила навсегда:

— Всякий раз, когда мы вместе, я чувствую себя подростком. И я хочу, чтобы так было всегда.

Она лежала под ним, запуская пальцы в его волосы, и смотрела в потолок, где танцевали тени от ёлочных гирлянд. Её тело откликалось на каждое его движение — томно, жарко, до мурашек по спине.