Молитва для пламени

Юрий Ель

Молитва для пламени

Глава 1. На один из десяти.

Поленья в камине тихо и смиренно потрескивали. Анри оценил бы этот звук на целых десять из десяти — он всегда его любил, хотя к пламени и относился неоднозначно. Не понимал, что чувствовал, глядя на то, как огонь — столь опасное и прожорливое явление — уничтожало дерево одним прикосновением. Тепло? Да. Светло? Несомненно. И тем не менее откуда-то из недр души, из самых дальних её уголков, неизменно просачивалось отвращение.

Немудрено, ведь когда-то огонь едва не погубил целый мир. Человечеству удалось выстоять чудом. В те далёкие времена надвигался конец всего. Страшные пожары, явившиеся будто бы по злой воле разгневанных богов, поглощали леса, а потом добрались до городов и деревень. И потушить их не удавалось долгие годы. Последствия оказались страшными. Непоправимыми. И явились тогда из неугасающего пламени кошмарные создания Но Анри не хотел думать о них сейчас. Заботило его другое.

Огонь он не любил не по причине былой трагедии. А потому что ему самому предстояло заживо сгореть рано или поздно. И, что омерзительно, в огонь он войдёт по собственной воле, из чувства долга. Этот факт Анри Эйтэль оценил бы на один из десяти. Но почему-то понял он это только сейчас, когда уже поздно что-то менять. Да и не ему решать такие вещи. Всё давно придумано и решено за него теми, кто на голову выше, умнее, мудрее и сильнее. Куда с ними тягаться? Пытаться воспротивиться? Это просто смешно!

Что странно, его растили с мыслью о том, что настанет день, и ему придётся умереть. Причём умереть не от старости или болезни в окружении родных и близких, а в одиночестве, отдавшись боли. И даже тела не останется. Некого будет хоронить, чтобы потом навестить могилу. Это печально. Анри, честно говоря, хотел бы взвыть, но постыдился от одной только мысли и не стал. Да, его готовили к этому с самого детства, однако только сегодня осознание сего факта вызвало страх.

Завтра ему исполнится двадцать лет. И вскоре после этого он уйдёт из родного дома и отправится исполнять долг. Только вперёд — к вулкану, к его оголодавшему жерлу. А ещё завтра он перестанет быть Анри Эйтэль. У него заберут фамилию и сотрут из памяти его лицо. Как-то неприятно. Наверное, на семь из десяти.

Поэтому сегодня Анри позволил себе стаканчик-другой самого крепкого пойла, что было здесь, в таверне «Бражники». Он толком и не знал, что пил: может, пиво, а, может, вино. Напитки он не различал, потому что раньше не пробовал ничего из того, что способно разум одурманить и координацию нарушить. Ему нельзя. Отец не разрешал.

На фоне резво бил по струнам гитары Музыкант. Так его и звали, честное слово! А гости таверны в такт ему стучали по столам ладонями. Музыкант пританцовывал, будучи навеселе, но при этом ни разу не сбился, а потом ещё и петь начал.

— А луна красивая, а луна холодная

Путь в ночи мне, страннику, укажет!

А луна манила меня, а луна коварная

Мне, наивному, свой секрет расскажет!

Анри заслушался и не заметил даже, как принялся ритмично притопывать ногой в такт словам известной в здешних кругах песни. В руке он по-прежнему сжимал кружку с напитком и взгляда потерянного от очага не отрывал. Мысли всё ещё были полны тревог, однако в груди благодаря музыке растеклось приятное тепло.

Анри сидел в одиночестве у камина, ни с кем не обмолвившись и словом. И его это вполне устраивало. До этой минуты. Потому он вновь обернулся через плечо и уставился на Музыканта — молодого человека с большими зелёными глазами. Своим мелодичным голосом он будто околдовал гостей таверны. Они смотрели только на него, подпевали, а потом, не в силах больше терпеть, бросались в пляс. Музыкант в свою очередь расхаживал меж столов, бесцеремонно брал чужие кружки и пил из них, но никто, кажется, и не был против. Настолько очарователен и обаятелен был Музыкант!

— Небеса мне, дураку, будут вслед смеяться:

«Глупый Музыкант! Решил луне отдаться!

Лунам веры нет — они большие лгуньи,

Души любят красть, злобные шалуньи!»

А мне лунный свет души родной дороже

Я небеса не слушал и разум трезвый — тоже

Я, глупый Музыкант, всё за луной шагал

И сердце ей своё вместе с душой отдал!

Анри быстро понял: это уже ни в какие рамки! Поэтому помимо притопывания начал ещё и тихонько хлопать в ладоши. Уж очень сильно понравилась ему эта песня! И не только ему. Люди в таверне тоже оказались в восторге. Они аплодировали и требовали исполнить что-нибудь ещё. А Музыкант и рад! Дважды просить его не надо. Он окинул взглядом сияющих глаз таверну, словно искал музу или вдохновение, и вдруг остановился на Анри. На лице его раскрасневшемся тут же появилась улыбка. Длинные пальцы принялись перебирать струны в поисках нового мотива, губы беззвучно зашевелились, придумывая интересные строки И Музыкант запел, а у Анри от неловкости отлила кровь от лица.

— Героями рождаются! Я заявляю смело!

Им доблесть спаивают вместо молока,

Им с малых лет куют стальное тело,

Им вторят, что победа очень далека.

Героями рождаются! Я вам не стал бы врать!

Клянусь, они с младенчества другие:

Им с кровью вместе смелость дарит мать,

И чужды им все слабости людские!

Музыкант, пританцовывая, надвигался на Анри, точно неумолимая буря. Анри же в свою очередь вжался в кресло, в котором сидел, и захотел вдруг исчезнуть. Глаза его карие нервно бегали по сторонам, оценивая реакцию окружающих. В центре внимания он не планировал оказываться этим вечером!

Музыкант остановился прямо перед ним и протянул руку, желая, очевидно, вытащить танцевать. Почему бы и нет? Все ведь танцуют! Всем весело. Только вот Анри идею не оценил. Настолько ему стало неловко, что он готов был сгореть заживо прямо сейчас — прыгнув в камин. И, честно, это казалось единственным выходом из сложившейся ситуации. Но не успел он ничего предпринять, как Музыкант схватил его за руку и потащил за собой. Анри нехотя поднялся с кресла и на негнущихся ногах последовал за ним. В толпу людей.

Нет, может, всё-таки умереть? Прямо тут, на месте! Анри, кажется, готовили ко всему на свете, но только не к такому.

— Пляши, паладин! Пока можешь, пляши! — весело наказал Музыкант.

У Анри перехватило дыхание от ужаса. На десять из десяти. Происходящее казалось какой-то дикостью.

Гости «Бражников» той же неловкости явно не испытывали, потому что танцу отдавались охотно, с душой. Женщины звонко хохотали, держась за юбки, а мужчины, их кавалеры — вечные или только на сегодня — в свою очередь хватали их за талии, пьяными губами толкая сладкие речи. Неужели этот Музыкант всё-таки в самом деле околдовал их своими песнями? Анри было и невдомёк, что людям порой просто хочется быть в моменте и наслаждаться реальностью здесь и сейчас. Жизнь ведь так коротка! Мигом пролетит, не заметишь. Потому он взял на себя смелость поинтересоваться у Музыканта:

— Неужто праздник какой-то? Или всегда здесь так громко?

Музыкант, казалось, его не слышал — настолько тот был занят самим собой и своей музыкой: гитару обнимал, прикрыв глаза и улыбаясь. Но он вдруг ответил:

— Праздник, да. Завтра вы, паладин, в путь отправитесь. Со злом бороться. И побеждать!

Назвать танцем то, что исполнял Анри, язык не повернулся бы ни у кого. Он жалко топтался на месте и неуклюже покачивался. Но очень старался! Раз уж вынудили веселиться, придётся выложиться на полную!

— А почему же это праздник? — недоумевал он, хлопая глазами.

— Так ведь вы, уважаемый паладин, Амберфьорд защищать будете. Светлое будущее королевству подарите. Вы — сильнейший, избранный самими небесами воин. Вот и радуются люди, отмечают этот день. Провожают вас в поход.

Анри остановился. Плясать совсем перехотелось, хотя он и был почти на кураже. На целых восемь из десяти ему стало обидно. Как же это так? Разве это правильно?

— А я ведь на смерть иду, — промолвил он тихо. — Люди, получается, моим скорым похоронам радуются?

Музыкант замер. С румяного лица сползла улыбка. Во взгляде отразилось осознание. Он теперь уже серьёзно посмотрел на Анри, прекратив играть на гитаре. Однако люди отсутствия музыки не заметили и, что странно, продолжили плясать.

— Милый паладин, а вам что же боязно? Вам умирать не хочется?

Анри тут же возразил:

— Как мне может быть боязно?! Я страха не знаю!

Он врал? Может быть.

А Музыкант продолжил, сверкнув глазами:

— И к смерти, стало быть, стремитесь?

— Нет! — вырвалось у Анри и он, прикусив язык, тут же солгал вновь: — То есть и смерти я не боюсь! Страхи в сердце рождаются. А меня долг ведёт, не сердце! И это самое главное.

Музыкант пожал плечами:

— Тогда сердце, наверное, вам без надобности.

Анри нахмурился:

— Как это без надоб

Не успел он договорить, как Музыкант вдруг подскочил и вонзил руку в его грудь. Анри не смог даже ахнуть! Вдох застрял в горле. С губ потекла струйка крови. Он хорошо ощутил, как длинные и холодные пальцы Музыканта сжали его трепещущее сердце, а после вырвали из груди. Тело пошатнулось, ноги подкосились. Анри осел, беспомощно хватаясь за Музыканта, а потом и вовсе грохнулся на пол. Он хрипел, не в силах подняться — тупая боль обездвижила.

Теряя сознание, Анри Эйтэль безмолвно шевелил губами и наблюдал за тем, как таверна «Бражники» до неузнаваемости менялась. Погасли огни, стихли в камине поленья, и куда-то подевались все гости. Воцарилась мёртвая тишина. Лежать здесь, на грязном холодном полу в абсолютной темноте Анри не нравилось. Он оценил бы это на один из десяти, да не успел — лишился-таки сознания.