Платиновая книга фанфиков

Ее мать, тетка Паша, уже с рассвета стояла у корыта во дворе. Пар поднимался от горячей воды, смешиваясь с утренней прохладой. Руки ее, красные и сморщенные, без устали терли, выжимали, полоскали чужое белье. Целый день стирает прачка… А отец? Отец, как всегда, «пошел за водкой». Эта фраза давно уже не означала короткую отлучку в магазин. Она означала долгое, туманное отсутствие, из которого он возвращался с мутными глазами и злой тоской.

На крыльце, свернувшись калачиком, сидела их собачка Жучка, дворняга с клочковатой шерстью и смешной, похожей на бороду прядкой под нижней челюстью. Она таращила свои умные, печальные глазенки, провожая взглядом и мать у корыта, и редких прохожих. Жучка была единственным существом в доме, которое, казалось, понимало все без слов.

Маруся наконец встала. В окно она видела все то, что опротивело ей до тошноты: пыльную дорогу, соседские заборы и вездесущих, наглых птиц. Петухи да гуси. Сколько ходит их в Тарусе, Господи Иисусе! Они были символом ее унылого, замкнутого мирка.

Ей было пятнадцать, и она чувствовала себя бесконечно старой и уставшей. Учителя в школе говорили о великих людях, живших здесь. О Цветаевой, что смотрела на эту же Оку. О Паустовском, что описывал эти самые рассветы. Маруся слушала и не слышала. Какая ей разница до их стихов и рассказов, если ее собственная жизнь – сплошная серая проза? Она не видела ни духовной красоты, ни исторического наследия. Она видела лишь обшарпанные дома, пьяного отца и вечно мокрые руки матери.

Помогать матери она не хотела. Ей казалось унизительным стоять у этого корыта, вдыхать запах щелока и чужого пота. Она хотела другого. Чего? Сама не знала. Хотела улететь. «Вот бы мне такие перья да такие крылья!» – шептала она, глядя на жирного гусака, важно шествовавшего по двору. Улететь, броситься в ковыль, исчезнуть, только чтобы не видеть, не слышать этого галдящего, бессмысленного мира.

В тот день тоска была особенно острой. Маруся, хлопнув дверью, побрела к реке. Там, на высоком берегу, она увидела свою одноклассницу, Лену.

Лена была… странной. Нескладная, в вечно растянутом свитере, с двумя тонкими косичками и огромными, серьезными глазами за стеклами очков. В классе ее дразнили «Чучелом» – за нелепую внешность и за то, что она никогда не отвечала на насмешки злобой. Она просто смотрела на обидчиков своим ясным, пронзительным взглядом, и те почему-то смущались и отступали.

Сейчас Лена сидела на траве, а рядом с ней стоял этюдник. Она рисовала. Маруся подошла ближе, готовая съязвить что-нибудь про «художницу». Но слова застряли в горле. На холсте была их Таруса. Та же самая, что и за окном Марусиного дома, но… другая. Река под кистью Лены не просто текла – она дышала, отражая высокое, трепетное небо. Старые домики на склоне не выглядели обшарпанными – они словно прижимались друг к другу, храня вековые тайны. И даже гуси, которых Лена набросала на переднем плане, не казались наглыми и глупыми. Они были частью этого живого, гармоничного мира.

Лена так увлеклась, что не сразу заметила Марусю. Когда же она подняла голову, в ее больших глазах не было ни удивления, ни настороженности. Она просто улыбнулась, чуть смущенно, словно ее застали за чем-то очень личным.

— Привет, — сказала она тихо. — Смотри, какой сегодня свет. Как будто небо промыли.

Маруся хмыкнула, но уже не так ядовито, как собиралась. Она уставилась на холст.

— И что ты в них нашла? — кивнула она на нарисованных гусей. — Орут с утра до ночи, гадят везде. Мерзкие птицы.

— Почему мерзкие? — Лена склонила голову набок, серьезно разглядывая Марусю, будто та была не менее интересным объектом для изучения, чем пейзаж. — Они важные. Рим спасли, знаешь? И они очень верные. Если у гусыни забрать гусенка, она будет кричать так, будто у нее сердце рвется.

Маруся фыркнула.

— Мне-то что до их сердца. У меня свое рвется.

Она не ожидала, что скажет это вслух. Слова вырвались сами, горькие и колючие. Она ждала насмешки или неловкого молчания. Но Лена посмотрела на нее с таким глубоким, недетским сочувствием, что Марусе стало не по себе.

— Я знаю, — просто сказала Лена. — Я вижу твою маму каждый день у корыта. У нее очень усталые руки. Но сильные.

Она снова повернулась к этюднику и сделала несколько легких мазков, добавляя блики на воду.

— Мой дедушка умер в прошлом году, — продолжила она так же ровно, будто говорила о погоде. — Он был художником. Он говорил, что красота — это не то, что ты видишь, а то, как ты смотришь. Можно смотреть на лужу и видеть только грязь. А можно увидеть в ней отражение целого неба.

Маруся молчала. Слова Лены, простые и тихие, били точнее самых злых упреков. Она, Маруся, всю жизнь смотрела в лужу. И видела только грязь: пьянство отца, материнскую каторгу, бесконечный гогот гусей. А эта «Чучело», над которой все смеялись, умудрялась разглядеть в той же самой луже небо.

— У меня отец пьет, — вдруг сказала Лена, не отрывая взгляда от холста. — Иногда приходит домой и… ну, ты понимаешь. А мама работает на двух работах. Я после школы бегу домой, чтобы ужин приготовить и убраться. А потом рисую. Дедушка говорил, что это спасает. Когда ты создаешь что-то красивое, ты будто латаешь дыры в мире. И в себе тоже.

Внутри Маруси что-то оборвалось. Она всегда считала себя самой несчастной в Тарусе. Ее страдания казались ей уникальными, огромными, дающими ей право на ненависть и бездействие. А оказалось, что рядом, за соседней партой, сидит девочка, чья жизнь ничуть не легче. Но эта девочка не проклинала свою судьбу. Она брала кисти и рисовала небо в луже. Она готовила ужин для уставшей матери. Она «латала дыры».

А что делала Маруся? Только ныла и мечтала о гусиных крыльях, чтобы улететь. Улететь от матери, которой нужна была помощь. От дома, который разваливался без мужской руки. От всего, что требовало не побега, а силы.

Жгучий, незнакомый стыд залил ее щеки. Она смотрела на нескладную фигурку Лены, на ее тонкую руки, сосредоточенно выводящие линии на холсте, и видела не «Чучело», а настоящего героя. Героя, который не кричал о своей боли, а тихо и упорно творил красоту.

— Я… я пойду, — пробормотала Маруся, чувствуя, как слова застревают в горле.

Лена подняла на нее взгляд, и в ее глазах мелькнуло что-то похожее на понимание.

— Приходи завтра, — сказала она, снова улыбнувшись. — Может, вместе порисуем. Или просто посидим.

Маруся кивнула, не в силах произнести ни слова, и быстро пошла прочь, чувствуя, как ноги сами несут ее в сторону дома. Она не видела больше ни петухов, ни гусей. Она видела только руки матери, красные и сморщенные, и слышала тихий голос Лены: «Когда ты создаешь что-то красивое, ты будто латаешь дыры в мире. И в себе тоже».

Добравшись до дома, Маруся остановилась у крыльца. Жучка подняла голову, виляя хвостом. Мать, тетка Паша, стояла у корыта, ее спина была согнута под тяжестью работы. Пар от воды окутывал ее, делая фигуру почти призрачной. Маруся смотрела на нее, и впервые за долгое время видела не просто усталость, а силу. Силу, которая держала их семью на плаву, несмотря ни на что.

«Латать дыры», — пронеслось в голове.

Маруся глубоко вздохнула, вдыхая запах щелока и мокрого белья. Это был запах жизни, тяжелой, но настоящей. Она подошла к корыту.

— Мам, — сказала она, и ее голос прозвучал непривычно твердо. — Дай мне полотенце. Я помогу.

Тетка Паша удивленно обернулась. В ее глазах, обычно полных заботы и усталости, мелькнула искра надежды. Она посмотрела на дочь, на ее решительное лицо, и медленно протянула ей мокрое, пахнущее мылом полотенце.

— Спасибо, дочка, — тихо сказала она.

Маруся взяла полотенце. Ее руки, еще не привыкшие к такой работе, почувствовали холод и влагу. Но она не отступила. Она начала выжимать белье, чувствуя, как напрягаются мышцы. Это было тяжело. Но это было не бегство. Это было начало. Начало латать дыры.

В тот вечер, когда отец вернулся, пьяный и злой, Маруся не спряталась в своей комнате. Она сидела на кухне, помогая матери убирать посуду. Она не смотрела на него с ненавистью или страхом. Она просто делала свое дело. И когда отец начал говорить что-то невнятное, Маруся, к своему удивлению, не почувствовала прежней безысходности. Она чувствовала, что у нее есть своя работа. Своя красота, которую она могла создать.

Она знала, что путь будет долгим. Что петухи и гуси будут кричать. Что отец будет пить. Но теперь она знала, что у нее есть выбор. Выбор смотреть на лужу и видеть небо. Выбор брать кисти, даже если они в руках матери, и помогать латать дыры. И этот выбор, как оказалось, был куда сильнее любых гусиных крыльев.

Возмездие за кощунство (по рассказу В. Шукшина)

В каноническом тексте рассказа Василия Шукшина «Крепкий мужик» не существует альтернативной концовки, где главный герой Николай Шурыгин прямо настигается карой свыше за разрушение церкви. Финал остаётся неизменным во всех авторитетных изданиях.

Каноничный финал рассказа

После сноса церкви Шурыгин:

сталкивается с всеобщим осуждением: продавщица яростно высказывает ему неприязнь, жена демонстративно уходит к соседке, а мать проклинает его, предрекая внезапную беду («то ли дома окочурисся в одночасье, то ли где лесиной прижмёт невзначай»);

обнаруживает, что кирпичи из церкви непригодны для использования (они «литьё» — неразбиваемые);

выпивает в одиночестве, затем решает поехать в районный центр на мотоцикле, чтобы «выпить и поговорить» с председателем колхоза;

нарочито громко поёт, проезжая по деревне, — пытается продемонстрировать, что его не трогают проклятия односельчан.

Рассказ завершается на этой ноте, без явного указания на божественное возмездие.

Намёки на возможное возмездие

Хотя прямой кары в финале нет, Шукшин оставляет подтексты и намёки:

пророческие слова матери героя о грядущих несчастьях;

всеобщая ненависть односельчан, которая может трактоваться как моральное возмездие;

ироничное противопоставление «крепости» Шурыгина (его упрямства, физической силы) и духовной пустоты, ведущей к разрушению культурного наследия.

Почему нет альтернативной концовки?

Литературоведческие исследования и публикации не фиксируют ни черновиков, ни редакций рассказа с иным финалом. Открытый конец позволяет читателю самому решить, последует ли наказание за поступки Шурыгина — это характерно для стиля Шукшина, который часто оставляет нравственные вопросы без однозначного ответа.

Коротко:

Официальной альтернативной концовки с карой свыше не существует.

Каноничный финал оставляет судьбу героя открытой, акцентируя моральное осуждение и внутренние противоречия персонажа.

Намёки на возмездие присутствуют в репликах и общем настроении рассказа, но не реализуются буквально.

В каноническом тексте рассказа Василия Шукшина «Крепкий мужик» явной концовки с прямым возмездием (в том числе аварией из-за нетрезвой езды ночью) не представлено — финал остаётся открытым. Однако обстоятельства, в которых герой отправляется в путь, действительно создают напряжённый, символически насыщенный контекст, который читатель волен интерпретировать по-разному.

Ключевые детали, провоцирующие размышления

Нетрезвое состояние и ночь.

Шурыгин выпивает перед поездкой, а ночь традиционно ассоциируется с опасностью, неопределённостью, «тёмной стороной» человеческой души. Это усиливает ощущение роковой неизбежности.

Быстрая езда и громкое пение.

Попытка героя «продемонстрировать силу» (громкое пение, пренебрежение к осуждению односельчан) может трактоваться как бунт против морали и традиций — но одновременно и как бессознательное стремление к саморазрушению.

Пророческие слова матери.

Мать героя проклинает его, предрекая внезапную беду: «то ли дома окочурисся в одночасье, то ли где лесиной прижмёт невзначай». Это создаёт атмосферу неотвратимого возмездия, которое может настигнуть героя в любой момент.

Символика разрушения церкви.

Снос храма — акт не только материального, но и духовного вандализма. Моральное падение героя, возможно, уже завершено, а физическая кара (если она последует) станет лишь формальным завершением.

Возможные интерпретации финала

Несчастный случай. Читатель вправе предположить, что нетрезвая езда ночью приведёт к аварии — это станет буквальным воплощением материнского проклятия.

Духовное опустошение. Герой уже наказан нравственно: он потерял уважение общества, разорвал связь с традициями, остался изолированным. Физическая кара здесь вторична.

Открытый финал. Шукшин намеренно оставляет судьбу Шурыгина неопределённой, заставляя читателя самому решить, последует ли возмездие — и в какой форме.

Коротко:

Официальной альтернативной концовки не существует.

Контекст (ночь, алкоголь, пророчества) намекает на возможную беду, но не фиксирует её.

Смысл рассказа сосредоточен не в буквальном наказании, а в нравственном падении героя и критике потребительского отношения к культурному наследию.

*

Николай Шурыгин, хмельной и злой, разогнал мотоцикл, мчась по тёмной дороге. Мотор ревел, фары выхватывали из мрака размытые очертания деревьев. Ветер хлестал по лицу, но Шурыгин лишь усмехался — ему хотелось доказать всем, что его не трогают ни проклятия, ни осуждение.

Но на крутом повороте, где дорога ныряла в овраг, мотоцикл вдруг повело. Шурыгин не справился с управлением: машина взлетела в воздух, с грохотом рухнула в придорожную канаву. Мотоцикл смялся, как жестянка; сам Шурыгин кубарем покатился в траву, чудом оставшись в живых — лишь с переломом руки и глубокими ссадинами.

Несколько дней он пролежал в районной больнице, мрачно глядя в окно, а мысли его кружились вокруг разрушенной церкви, бесполезных кирпичей и ядовитых взглядов односельчан.

А через неделю в деревню пришла весть: учитель, который безуспешно пытался остановить снос церкви, всё-таки написал жалобы в областные инстанции. Проверка вскрыла, что церковь была незарегистрированным памятником архитектуры XVII века, и её разрушение подпало под статью о вандализме.

Шурыгина вызвали в суд. Против него свидетельствовали трактористы, продавщица, несколько старух — все, кто раньше молчал из страха, теперь охотно давали показания. Председатель колхоза открестился от дела, заявив, что Шурыгин действовал самовольно.

Когда новость дошла до деревни, жена Кланька, встретив его у колодца, холодно произнесла:

— А ты чего хотел? Сам заварил кашу…

Мать, до этого молча проклинавшая сына, теперь лишь махнула рукой:

— Говорила тебе, дурень, не трожь! Теперь отвечай.

Сам Шурыгин угрюмо молчал. В суде он пытался оправдываться, мол, «кирпич нужен был, свинарник строить», но слова его звучали жалко. Приговор оказался условным, но в деревне его теперь сторонились пуще прежнего.

Он вернулся домой, где жена, не глядя на него, сунула миску с остывшей кашей. За окном, где когда-то высилась церковь, теперь торчал бесформенный холм из битого кирпича, поросший молодой крапивой.

«Ну и чёрт с вами», — буркнул Шурыгин, отодвигая миску. Но в глубине души его впервые шевельнулось нечто вроде раскаяния — горькое, запоздалое.

Так и остался он в деревне изгоем, а односельчане, встречая его на улице, лишь отворачивались, будто перед ними стоял не «крепкий мужик», а пустота.

Финал рассказа В. М. Шукшина "Крепкий мужик" (доработанный)

Шурыгин очнулся в больнице. Голова гудела, тело ныло, но главное – он был жив. Мотоцикл, конечно, вдребезги, но это мелочи. Главное, что сам цел. Он даже усмехнулся, вспомнив, как летел в кювет, как земля под ногами уходила. "Крепкий мужик, – подумал он, – не зря меня так называют".

Через несколько дней, когда он уже был дома, хромая, но бодрый, к нему пришел участковый. Шурыгин, поначалу, подумал, что это из-за аварии, но участковый, помявшись, достал бумагу.

– Товарищ Шурыгин, – начал он, – на вас поступило заявление.

Шурыгин нахмурился. Заявление? От кого?

– От учителя, – продолжил участковый. – Того самого, что в школе работает.

Шурыгин вспомнил учителя. Сухонький, интеллигентный, с вечно недовольным выражением лица. Он всегда смотрел на Шурыгина с какой-то брезгливостью, будто тот был чем-то низменным и недостойным.

– Он пишет, – участковый зачитал из бумаги, – что вы, находясь в состоянии алкогольного опьянения, совершили акт вандализма, разрушив объект исторического наследия.

Шурыгин опешил. Историческое наследие? Что за бред?

– Какое еще наследие? – спросил он.

– Церковь, – ответил участковый. – Та самая, что вы разобрали на кирпичи. Учитель утверждает, что это был памятник архитектуры, построенный еще в XVII веке. И что вы, желая добыть стройматериал, уничтожили его.

Шурыгин вспомнил церковь. Старая, полуразрушенная, никому не нужная. Он хотел кирпича для нового коровника, а там оказалось "литье" – кирпич такой, что никуда не годится. И вот теперь – памятник архитектуры?

– Да это же просто развалины! – возмутился Шурыгин. – Никому она не нужна была!

– Учитель так не считает, – участковый пожал плечами. – Он написал в район, в область, даже в Москву. И вот, пришло указание – разобраться.

Через неделю Шурыгина вызвали в суд. Он сидел на скамье подсудимых, слушая, как учитель, с горящими глазами, рассказывал о варварском акте, о разрушении культурного достояния, о том, как такие люди, как Шурыгин, не ценят историю и традиции.

Шурыгин слушал и не верил своим ушам. Он, крепкий мужик, который всю жизнь работал, строил, пахал, теперь сидит здесь, как какой-то преступник, из-за старой церкви.

Когда судья объявил приговор – штраф и общественные работы по восстановлению "исторического объекта" – Шурыгин почувствовал, как в нем что-то надломилось. Он вышел из зала суда, опустив голову.

Дома его ждали жена Кланька и мать. Он ожидал сочувствия, поддержки, но вместо этого увидел в их глазах что-то другое.

– Ну что, – сказала Кланька, – допрыгался?

– А ты чего хотел? – добавила мать. – Всегда ты был такой, непутевый.

Шурыгин посмотрел на них. В их словах не было ни злости, ни упрека. Только какая-то фатальная обреченность, принятие неизбежного. Будто они всегда знали, что рано или поздно он до чего-то такого докатится.

Он молча прошел в комнату, сел на кровать. Впервые в жизни Шурыгин почувствовал себя не крепким мужиком, а каким-то жалким, ничтожным человеком. Он, который всегда был хозяином своей жизни, теперь оказался в ловушке, пойманный в сети чужих представлений о "наследии" и "культуре". И самое страшное – его близкие приняли это как должное. "А ты чего хотел?" – эти слова эхом отдавались в его голове, и он не знал, что на них ответить.

В тот вечер, когда он, выпив самогона, поехал к другу в соседний колхоз, он пел во весь голос, заглушая внутреннюю боль: "Плевать я хотел на ваше осуждение! Плевать на ваши законы, на ваши памятники, на ваши бумажки! Я – Шурыгин, я – мужик, я строю, я живу! А вы… вы только болтаете!" – пел он, и в его голосе звучала не бравада, а отчаяние.

Но теперь, сидя в своей избе, он не мог петь. Слова застревали в горле. Он смотрел на свои мозолистые руки, на руки, которые строили дома, копали землю, поднимали тяжести. Эти руки теперь казались ему бесполезными. Что они могли построить против бумаг и судов?

Кланька принесла ему кружку самогона. Он взял ее, но не пил. Смотрел на мутную жидкость, на свое отражение в ней. И видел там не крепкого мужика, а человека, которого сломали. Не физически, нет. Его тело было целым, хоть и болело после аварии. Но сломали его душу.

"А ты чего хотел?" – снова прозвучало в голове. Он хотел жить. Хотел строить. Хотел, чтобы его труд ценили. Хотел, чтобы его понимали. А получил суд, штраф и общественные работы. И осуждение от тех, кого любил.

Он поднял глаза на мать. Она сидела у окна, вязала. Лицо ее было спокойным, но в глазах читалась усталость. Усталость от жизни, от его выходок, от всего.

"Мам, – тихо сказал Шурыгин, – я ведь не хотел ничего плохого. Просто… кирпич нужен был."

Мать не подняла глаз. "Знаю, Шура, знаю. Ты всегда так. С размаху."

Он отвернулся. Впервые в жизни он почувствовал себя одиноким. Не просто одиноким, а покинутым. Его, крепкого мужика, оставили одного против мира, который вдруг решил, что он – не тот, кем он себя считал.

Он встал, подошел к окну. Ночь была темной, без звезд. Казалось, само небо отвернулось от него. Он вспомнил, как раньше, в такие ночи, он любил смотреть на звезды, чувствуя себя частью чего-то большого и вечного. Теперь и это чувство ушло.

Он вышел на крыльцо. Воздух был прохладным. Он глубоко вдохнул. И вдруг, сквозь туманную пелену отчаяния, пробилось что-то другое. Не бравада, не злость. А какая-то тихая, упрямая сила.

"А ты чего хотел?" – прошептал он. И в этом шепоте уже не было вопроса. Было утверждение. Утверждение того, что он – это он. И пусть мир его не понимает, пусть его судят, пусть его близкие говорят "А ты чего хотел?". Он все равно останется Шурыгиным. Крепким мужиком. Может, не таким, каким его хотели видеть другие. Но своим.

Он посмотрел на темный силуэт церкви вдалеке. Она стояла там, полуразрушенная, молчаливая. И Шурыгин понял, что эта церковь – не просто памятник. Это – часть его жизни. Часть его истории. И пусть он ее разобрал, пусть его за это наказали. Он все равно будет помнить. И, может быть, когда-нибудь… когда-нибудь он найдет способ исправить. Не для суда, не для учителя, а для себя.

Он вернулся в избу. Кланька смотрела на него.

"Ты чего?" – спросила она.

Шурыгин улыбнулся. Улыбка была слабой, но искренней.

"Ничего, Кланька. Просто… подумал."

Он взял кружку самогона и выпил. Крепкая жидкость обожгла горло, но в этот раз это было не отчаяние. Это было начало. Начало чего-то нового. Чего-то, что он сам, Шурыгин, построит. И пусть это будет не церковь, и не коровник. Это будет что-то другое. Что-то свое. И никто не сможет ему сказать: "А ты чего хотел?". Потому что он сам будет знать.

Современная версия пьесы «Тартюф»

Действующие лица:

Оргон — успешный бизнесмен, глава семьи, доверчив и склонен идеализировать людей.

Эльмира — его жена, умная и проницательная женщина.

Дамис — сын Оргона, импульсивный и прямолинейный.

Марианна — дочь Оргона, мягкая и застенчивая.

Клеант — брат Эльмиры, рассудительный и честный человек.

Тартюф — молодой харизматичный мошенник, притворяется глубоко верующим и добродетельным.

Дорина — горничная в доме Оргона, остроумная и наблюдательная.

Мадам Пернель — мать Оргона, убеждена в святости Тартюфа.

Действие I

Сцена: гостиная в загородном доме Оргона. Уютный интерьер в современном стиле. На стене — несколько картин, на полках — награды и дипломы.

Мадам Пернель. Оргон, я в последний раз тебе говорю: Тартюф — это дар свыше. Он единственный, кто может направить твою семью на путь истинный.

Оргон. Мама, я и так всё делаю для него. Он живёт у нас, я даю ему деньги, прислушиваюсь к его советам…

Дорина (тихо, Эльмире). Да он скоро весь дом себе заберёт, этот «святой».

Эльмира. Дорина, тише. Но ты права, что‑то тут не так.

Мадам Пернель. Ты, Эльмира, слишком легкомысленна. Тебе бы только в соцсетях сидеть да на встречи ходить. А Тартюф — он о душе думает.

Оргон. Мама права. Тартюф — образец добродетели. Вчера он отказался от нового костюма, сказал, что скромность важнее.

Дамис. Да он просто ждёт, пока ты ему новый купишь!

Оргон. Молчи, неблагодарный! Тартюф учит нас смирению.

Марианна. Папа, но я не хочу выходить за него замуж…

Оргон. Это для твоего же блага. Он обеспечит тебе достойную жизнь.

Клеант. Оргон, может, стоит присмотреться к нему получше? Слишком уж он идеален.

Оргон. Вы все просто завидуете его чистоте!

(Входит Тартюф. Одет скромно, но аккуратно. Улыбается всем, но взгляд холодный.)

Тартюф. Простите за опоздание. Помогал бездомным.

Дорина (шёпотом). И наверняка взял с них «пожертвование».

Оргон. Тартюф, ты ангел во плоти!

Тартюф. Не стоит, друг мой. Я всего лишь слуга Господа и ваш покорный слуга.

(Все расходятся. Тартюф остаётся наедине с Дориной.)

Тартюф. Дорина, милая, не могла бы ты передать Эльмире, что я хотел бы поговорить с ней наедине?

Дорина. И что же вы хотите ей сказать?

Тартюф. О духовном, разумеется. О спасении души.

Дорина. Да-да, конечно. Только вот душа у вас слишком уж земная.

Тартюф. Ты слишком дерзка для горничной.

Дорина. Зато честна. И я вас раскусила.

Тартюф. Посмотрим, кто кого.

(Уходит. Дорина хмурится.)

Действие II

Сцена: та же гостиная. Эльмира и Дорина.

Эльмира. Он правда просил передать, что хочет со мной поговорить?

Дорина. Да. И взгляд у него был какой-то не духовный.