Говорящие стены

— Я... мне нужны старые налоговые ведомости, — соврал Томас. Голос дрогнул. — За сто сороковой год. По приказу мастера Маркуса.

— Маркуса? — Крыс хмыкнул и почесал небритый подбородок. — Того самого Маркуса, которого завтра утром вздернут на площади как собаку? Ты его ученик, да? Узнаю. Морда у тебя, как у побитого щенка, который еще не понял, что хозяин умер.

Томас сжал зубы. Он ненавидел этого старикашку с его грязными намеками и крысиной ухмылкой. Но сейчас Крыс был его единственным шансом.

— Мне нужны ведомости, — повторил он тверже. — Где они?

— Ведомости, — Крыс растянул слово, пробуя его на вкус. — Налоговые. Ври больше. Налоговые ведомости за сто сороковой год сожгли двадцать лет назад, когда вводили Новую Экономическую Политику. Ты бы знал это, если бы учился, а не молился на Стены. Но ты молился, да? Все вы, молодые, молитесь. Это проще, чем думать.

Томас молчал. Крыс сплюнул на пол, протер бельмо грязным платком и тяжело поднялся со своего стула.

— Идем, — бросил он. — Я покажу тебе то, что ты ищешь на самом деле. Не благодари. Просто запомни: если меня возьмут, я скажу, что ты угрожал мне ножом. И поверь, мне поверят больше, чем тебе.

Они шли долго. Архив был лабиринтом. Переходы сужались, поворачивали, уходили вниз по скрипучим деревянным лестницам. Воздух становился все более спертым, пропитанным запахом плесени и еще чем-то сладковатым — кажется, гниющими переплетами. Томас старался запоминать дорогу, но быстро сбился. Повороты, тупики, снова лестницы. Крыс двигался уверенно, как животное в своей норе.

Наконец они остановились перед глухой стеной. Крыс нажал на неприметный камень, и часть кладки отъехала в сторону. За ней оказалась маленькая комната без окон, освещенная только масляной лампой. Вдоль стен стояли стеллажи, забитые документами. Но это были не книги. Это были свитки, папки, отдельные листы, связанные в пачки.

— Архив изъятий, — сказал Крыс, закрывая за собой потайную дверь. — Здесь лежит то, что забыли сжечь. То, что не успели переписать. Ошибки Корректоров. Лень — единственное, что спасает историю от полного забвения, парень. Человеческая лень и бюрократический бардак. Если бы Служба Памяти работала хорошо, мы бы уже жили в мире, где вчера не существовало.

Томас оглядел комнату. Сердце колотилось где-то в горле. Он чувствовал себя вором, забравшимся в сокровищницу. Или в склеп. Трудно было понять, что именно он чувствует.

— Что здесь?

— Все, — Крыс широко развел руками. — Протоколы допросов, которые противоречат официальной версии. Карты с границами, которые менялись пять раз за одно столетие, но Стены говорят, что они были незыблемы всегда. Генеалогии, где у короля не те предки. Дневники. Письма. Документы на казни, которые потом объявили «торжеством справедливости». Копии указов, которые были отменены задним числом. Ты ищешь правду, мальчик? Здесь ее столько, что ты подавишься. Выбирай, с чего начать.

Томас стоял, не в силах пошевелиться. Перед ним была вся ложь королевства, собранная в одном месте. Доказательства того, что мир, в котором он вырос, был фикцией. Но он все еще не верил. Где-то внутри теплилась надежда, что все это — еретические фальшивки, что Маркус был безумцем, что Стены все-таки говорят правду. Что его жизнь не была спектаклем.

Он протянул руку к первой попавшейся папке. Пальцы дрожали.

— Не эту, — Крыс перехватил его руку. — Это протоколы пыток Тайной Канцелярии. Слишком рано. Начни с чего-нибудь попроще. Вот, возьми.

Он сунул Томасу тонкую тетрадь в обложке из телячьей кожи. На первой странице было выведено каллиграфическим почерком: «Дневник Казначея Грегора, лето 1140 от Основания. Экземпляр изъят и подлежит уничтожению. Хранить до особого распоряжения». Распоряжение не пришло. Бумага выжила.

Томас открыл тетрадь и начал читать. Строчки прыгали перед глазами. Он читал о засухе. О том, как трескалась земля и горели посевы. О том, как крестьяне ели траву. О том, как Казначей просил короля Ульрика открыть амбары, но получил отказ. «Король сказал, что зерно — стратегический ресурс. Что его продадут на Север за сталь. Что народ потерпит. Что потери среди гражданского населения — приемлемая цена за усиление армии».

У Томаса пересохло во рту. Это не совпадало с историей Стен. Ни на йоту. Стены говорили о Короле-Освободителе. Стены пели о караванах с зерном. Стены утверждали, что голода не было, что были лишь временные трудности, героически преодоленные монархом.

А здесь, в дневнике мертвого казначея, мертвый человек писал правду. Не для потомков. Для себя. Просто записывал цифры и факты, чтобы не сойти с ума от того, что он видит.

— Ну что, щенок? — проскрипел Крыс. — Все еще веришь камням?

Томас не ответил. Он листал дальше. Казначей писал о том, как король приказал вымарать из отчетов упоминания о голоде. Как чиновники, отказавшиеся это делать, исчезали. Как появился приказ «О корректировке исторических данных». Это было сто лет назад. Это было первое переписывание.

Сто лет лжи. Десять переписываний.

Томас закрыл тетрадь. Его лицо побелело как бумага, которую он держал в руках.

— Учитель... он был прав, — прошептал он. Слова давались с трудом, будто он говорил на чужом языке. — Он говорил правду. Я сжег правду. Я сдал правду.

— Угу, — Крыс равнодушно кивнул. — Ты молодец. Образцовый гражданин. Твой учитель завтра умрет, а ты будешь жить с этим. Поздравляю.

Томас резко встал. Стул опрокинулся с грохотом.

— Я должен... я пойду к ним. Я расскажу, что ошибся. Я отзову показания. Скажу, что книга была моя, что я подсунул ее мастеру!

Крыс рассмеялся. Смех был сухим, неприятным, похожим на кашель чахоточного.

— Иди, — сказал он, отсмеявшись. — Иди, иди. Ты правда думаешь, что им важно, чья была книга? Им важно, что кто-то ее написал. Кто-то ее читал. Кто-то знает. Ты уже знаешь, парень. Ты уже заражен. Если ты сейчас пойдешь к Страже Памяти и скажешь, что видел это, — он обвел рукой комнату, — тебя посадят в соседнюю камеру. И казнят в один день с учителем. За компанию. У них это называется «групповое дело о дезинформации».

Томас замер. Стул так и лежал на полу. Свеча догорала.

— Что же мне делать? — спросил он тихо. Это был вопрос не Крысу. Это был вопрос в пустоту, в темноту Архива, богу, если он еще существовал.

— Делать? — Крыс поднял стул, уселся на него верхом и сложил руки на спинке. — Ничего. Забудь. Живи. Верь Стенам. Это самое безопасное. Правда тебя убьет. Она уже убила твоего учителя. Убьет и тебя, если ты не заткнешься.

— Я не могу забыть, — сказал Томас. Голос его звучал глухо, но твердо. — Я не смогу спать. Я буду слышать его голос. Я буду видеть, как горит книга. Я сжег двадцать лет его жизни. Я не смогу с этим жить.

— Сможешь, — отрезал Крыс. — Люди ко всему привыкают. К лжи, к крови, к дерьму. Привыкнешь и ты. Будешь пить. Найдешь бабу. Выучишь наизусть официальные гимны и будешь петь их пьяным голосом в кабаках. Большинство так и делает. Ты не особенный.

Томас покачал головой. Он еще не знал, что будет делать. Но он знал, что не сможет просто забыть. Что-то внутри него сломалось, и эта поломка требовала действий. Каких — он пока не понимал.

— Я хочу прочитать еще, — сказал он. — Дайте мне что-нибудь. Про Сломанный Мост. Про драконов. Про Великое Очищение.

— Ночью? — Крыс зевнул. — Ты собираешься сидеть здесь всю ночь?

— У меня есть время до рассвета.

Крыс посмотрел на него долгим, изучающим взглядом. Потом пожал плечами и полез в груду бумаг.

— Ладно. Читай. Только учти — знания разъедают душу, как кислота. Обратного пути не будет. Если ты прочтешь достаточно, ты уже никогда не сможешь смотреть на Главную Стену без тошноты. Ты будешь видеть ложь там, где другие видят истину. Ты станешь чужаком в собственной стране. Ты уверен, что хочешь этого?

— Да, — сказал Томас. Одно короткое слово, в которое он вложил всю ненависть к себе, всю вину, весь страх и всю решимость.

Крыс кивнул и начал выкладывать на стол документы. Папки, свитки, обрывки. Дело о Битве при Сломанном Мосту — инженерный отчет, подписанный главным строителем. Расчеты нагрузки на опоры. Вывод: мост не выдержит перехода армии. Приказ короля: выступать немедленно. Последствия: обрушение, две тысячи утонувших. Официальная версия в Стенах: героическая атака врага, мост взорван подлыми диверсантами, король лично вел солдат в контратаку и сбросил врага в реку.

Дело о Драконах Основания. Переписка с Островными Племенами. Купчая на поставку обсидиановых наконечников в обмен на двадцать бочек пресной воды. Цена: смехотворная. Роспись вождя племени — крестик. Официальная версия: драконы были приручены Великим Предком и передали людям свое оружие перед тем, как улететь на небеса.

Дело о Великом Очищении. Списки умерших от чумы. Счета гробовщиков. Отчеты о сжигании зараженных кварталов. Приказ: «Во избежание паники переименовать эпидемию в ритуальное жертвоприношение духов. Семьи погибших объявить благословленными. Выплат не производить». Официальная версия: чумы не было. Было добровольное очищение грешников, вознесшихся к небесам в столпах священного огня.

Томас читал. Час за часом. Свеча догорела, Крыс зажег новую. Догорела и она. Томас читал, и мир рушился у него в голове. Каждый новый документ был ударом молота по фундаменту его личности. Все, чему его учили, все, во что он верил, все, о чем пели Стены — было построено на костях и лжи. Не просто ошибки, не просто неточности. Сознательная, холодная, просчитанная система уничтожения памяти.

— Зачем? — прошептал он, не отрываясь от бумаг. — Зачем они это делают? Зачем переписывать историю? Что им дает эта ложь?

— Контроль, — Крыс закурил вонючую трубку, наполнив комнату едким дымом. — История — это не просто рассказы о прошлом. Это то, кто мы есть. Если ты контролируешь прошлое, ты контролируешь настоящее. Люди, которые не знают своих ошибок, обречены повторять их. Люди, которые не знают своих преступлений, обречены считать своих лидеров святыми. Это азбука власти, мальчик. Ее проходят на первом уроке, просто вам, молодым, ее не преподают.

— Но ведь есть же те, кто помнит? Те, кто жил до переписываний?

— Они умирают, — Крыс выпустил клуб дыма. — Твой учитель был одним из последних. Те, кто помнит, либо молчат, либо сидят в Северных Башнях. Либо уже в земле. Через поколение живых свидетелей не останется совсем. И тогда Стены станут единственным источником. Единственной правдой. Абсолютной. Непогрешимой. Вечной.

Томас закрыл последнюю папку. Небо за крошечным зарешеченным окном начало сереть. Приближался рассвет. Время казни.

— Я хочу спасти его, — сказал он. — Еще не поздно. Я могу пойти к Корректорам...

— Поздно, — перебил Крыс. — И незачем. Маркус знал, на что шел. Он двадцать лет писал свою книгу. Он знал, что его поймают. Может, даже хотел этого. Может, он хотел, чтобы ты нашел книгу. Может, он специально оставил тебя в башне, когда заболел. Ты не думал об этом?

Томас не думал. Он вообще ни о чем не думал в тот момент, когда шарил в тайнике за гобеленом. Но теперь слова Крыса заставили его замереть. А что, если старик действительно подстроил это? Что, если он знал, что Томас найдет книгу? Что, если он пожертвовал собой, чтобы заронить в ученика сомнение? Чтобы сделать из него нового летописца?

— Это было жертвоприношение, — сказал Крыс, будто читая его мысли. — Ты — его новая книга. Ты — текст, который он написал на живой плоти. Поздравляю, ты стал артефактом. Теперь у тебя два пути: либо молчать и гнить изнутри, либо продолжить его дело. Третьего не дано.

Томас встал. Ноги затекли, в голове гудело от недосыпа и обилия информации. Он чувствовал себя старым. Дряхлым. Как будто за одну ночь прожил целую жизнь.

— Я пойду, — сказал он.

— Куда?

— На площадь. Хочу увидеть его. Хотя бы увидеть.

Крыс пожал плечами.

— Дело твое. Только не высовывайся. Не кричи. Не плачь. Стража следит за теми, кто плачет на казнях. Слишком эмоциональная реакция — признак нелояльности. Надо смотреть спокойно. Одобрительно. Даже радостно. Ты должен быть рад, что справедливость восторжествовала. Иначе ты — в списке подозреваемых.

Томас кивнул. Он вышел из тайной комнаты, прошел через лабиринт Архива, поднялся по скрипучим лестницам. У выхода он обернулся. Крыс стоял в дверях, похожий на привидение в клубах табачного дыма.

— Если решишь продолжить, — сказал он негромко, — приходи. Я покажу тебе, где взять бумагу, которую не отслеживают. Где взять чернила. Как прятать записи. Научу шифрам. Я много чего знаю, парень. Я — как эти папки. Меня забыли уничтожить.

Томас кивнул и вышел в серый утренний сумрак.

Площадь была заполнена народом. Казни в городе были нечасты, и каждая становилась событием. Собирались зеваки, торговцы пирожками, нищие, городская стража, чиновники. Люди стояли плотной толпой, дыша паром в холодном воздухе. На специальном возвышении уже стоял эшафот — простая деревянная плаха, обитая железом. Рядом стоял палач в черном капюшоне. Палач был огромным, с руками как окорока. В руках он держал топор.

Стены пели. Их голос разносился над площадью, проникал в каждую щель, в каждый череп. Они зачитывали приговор. «За преступления против Исторической Истины, за попытку искажения Священной Памяти, за подрыв Основ Государственности, летописец Маркус, сын Тобиаса, приговаривается к Забвению...»

Томас стоял в толпе, сжимая кулаки. Он видел, как вывели учителя. Старик шел сам, без поддержки. Он был в чистой белой рубахе — традиционная одежда приговоренных. Руки связаны за спиной. Лицо спокойное, почти благостное. Он не выглядел испуганным. Он выглядел... удовлетворенным. Как человек, который закончил важную работу.

Их взгляды встретились. Толпа гудела, Стены пели, палач поправлял топор, а они смотрели друг на друга — старый летописец и его ученик-предатель. Томас ожидал увидеть в глазах Маркуса ненависть, презрение, боль. Но увидел только странное, теплое понимание. И еще что-то, похожее на просьбу. Или на приказ. «Продолжай», — говорил этот взгляд. «Ты теперь знаешь. Ты теперь должен».

Томас едва заметно кивнул. Сам не зная зачем. Просто рефлекс. Просто обещание, данное мертвецу.

Маркус улыбнулся. Улыбка была едва заметной, уголками губ. Потом он отвернулся и сам положил голову на плаху. Палач поднял топор. Солнце выглянуло из-за туч, блеснуло на стали.

Удар.

Толпа ахнула. Где-то заплакал ребенок. Торговец пирожками громко расхваливал свой товар. Кровь текла по деревянному желобу в специальную чашу — потом ее выльют в реку, чтобы даже прах не остался на этой земле. Имя Маркуса уже стирали из реестров. К вечеру ни одна Стена в городе не вспомнит, кто это такой. Его никогда не было.

Томас стоял, пока толпа не начала расходиться. Казнь свершилась. Справедливость восторжествовала. Пирожки были проданы. Город жил своей жизнью, и этой жизни не было дела до мертвого старика и его сожженной книги.

Томас пошел прочь. Ноги сами несли его куда-то, он не разбирал дороги. В голове был туман. Звуки города — крики торговцев, стук колес, пение Стен — сливались в один монотонный гул. Он дошел до Рыночной Стены — той самой, под которую вырос, которая рассказывала ему сказки на ночь. Она говорила сейчас. «Великая Победа при Сломанном Мосту... героизм наших солдат... мудрость Короля...».

Ложь. Все это была ложь.

Томас прижался лбом к холодному камню. Он чувствовал вибрацию магии, проходящую через его череп. Стена пела, и он ненавидел эту песню. Ненавидел каждую ноту, каждое слово, каждый кирпич.

— Я отомщу, — прошептал он камню. — Я восстановлю правду. Я сделаю то, что не успел учитель. Я стану голосом, который вы не сможете заглушить. Я клянусь.

Стена пела. Ей было все равно. Камни не слышат клятв. Камни слышат только приказы Корректоров.

К вечеру Томас вернулся в Башню Заката. Здесь уже побывала Стража. Комната была перевернута вверх дном, книги разбросаны по полу, конторка красного дерева взломана, гобелен сорван и изрезан в клочья. Тайник был пуст. Пепел из камина рассыпан по полу, затоптан сапогами. Ничего не осталось.

Кроме запаха. Запах сырости и свечного воска, запах старика, запах двадцатилетнего труда. Томас сел на пол, прямо в лужу воды из опрокинутого кувшина, и закрыл глаза.

Нужно было начинать. С чистого листа. Маркус умер, и теперь он, Томас, был единственным хранителем того, что узнал за эту ночь. Единственным, если не считать Крыса. Но Крыс был пассивным хранителем, сторожем на кладбище. А Томас должен был стать летописцем. Новым Маркусом.

Он нашел в груде мусора уцелевшее перо. Потом обрывок пергамента. Потом баночку с остатками чернил на дне. Сел за перевернутый стол и начал писать. Рука дрожала, буквы выходили кривыми, как пьяные муравьи.

«Меня зовут Томас. Я ученик летописца Маркуса, казненного за правду. Я предал его. Я сжег его книгу. Я донес на него Страже. Я сделал это, потому что верил Стенам. Теперь я знаю, что Стены лгут. Я пишу это, чтобы помнить. Чтобы, когда меня тоже сотрут, хоть что-то осталось. Правда в том, что...»

Он остановился. За стеной, в главном зале, снова запели Стены. Новый текст. Свежий. «Сегодня, в день Торжества Справедливости, был уничтожен опасный еретик, пытавшийся отравить умы ложью. Королевство очистилось от скверны. Народ ликует».

Томас закрыл уши руками и продолжал писать.

Первый круг

Прошла неделя после казни. Город забыл Маркуса быстрее, чем Томас мог себе представить. Имя старика стерли из реестров, из памяти Стен, из разговоров. На третий день трактирщик, у которого Маркус двадцать лет покупал хлеб и сыр, уже не мог вспомнить, кто это такой. На пятый день дети, игравшие у Башни Заката, придумали новую игру — кидать камни в окна заброшенного здания, где раньше жил «никто». На седьмой день Томас понял, что тоска по учителю превращается во что-то другое. В гнев. В холодную, расчетливую ярость, которая не мешала дышать, но меняла состав крови.

Он продолжал ходить в Архив. Каждую ночь. Крыс встречал его без удивления, как будто ждал. Как будто знал, что мальчишка вернется, как возвращается собака к месту, где ее пнули. Старый архивариус открывал потайную комнату, зажигал лампу и уходил, оставляя Томаса наедине с документами. Иногда он приносил еду — черствый хлеб и разбавленное вино. Иногда просто сидел в углу, курил свою вонючую трубку и молчал. Его присутствие не раздражало. Оно стало привычным, как скрип половиц.

Томас читал запоем, проглатывая информацию, как голодный проглатывает похлебку. Он изучал протоколы допросов, дневники, бухгалтерские книги, карты, чертежи. Он искал систему. Потому что если есть система, есть способ ее сломать. Если есть закономерность, есть способ предсказать следующий удар.

Закономерность нашлась быстрее, чем он думал.

Переписывание истории происходило не хаотично. Это был ритм. Раз в десять лет, в год Юбилея Династии, Королевский Корректор объявлял о «Великом Уточнении Хроник». Стены на месяц погружались в молчание. В это время в Башню Коррекции свозили архивы, старые записи, свидетельства. Что-то жгли. Что-то переписывали. Через месяц Стены начинали петь заново, и их голос звучал чище, увереннее, правильнее. Исчезали неудобные даты. Появлялись новые герои. Старые герои становились врагами. Враги становились союзниками. Союзники исчезали бесследно.

Томас составил таблицу. Десять циклов. Сто лет. Он выписал ключевые события каждого десятилетия — официальную версию из Стен и реальную, восстановленную по уцелевшим документам. Разница была чудовищной. Войны, которых не было. Победы, которых не случалось. Голод, превращенный в изобилие. Предательства, переписанные в подвиги. Казни невинных, объявленные торжеством закона.

Он смотрел на эту таблицу, разложенную на пыльном столе в подвале Архива, и чувствовал, как внутри что-то затвердевает. Не надежда. Не вера. Скорее, ледяное спокойствие обреченного, который знает дату своей смерти.

— Ты собираешься это опубликовать? — спросил Крыс, заглядывая через плечо. — Или просто любуешься? Красиво получилось, да. Аккуратненько. Как расписание поездов, которых нет.

— Я не знаю, — честно ответил Томас. — Я не знаю, что с этим делать. Если я покажу это кому-то, меня убьют. Если я спрячу это здесь, это будет еще одна папка в коллекции забытых вещей. Бесполезная.

— Не совсем, — Крыс почесал небритый подбородок. — Есть люди, которым это интересно. Не здесь. В городе таких мало, почти нет. Но есть другие города. Другие королевства. За горами. Там нет Говорящих Стен. Там до сих пор верят бумаге.

Томас поднял голову.

— Вы предлагаете переправить это за границу?

— Я ничего не предлагаю, — быстро сказал Крыс. — Я просто констатирую факт. Теоретически, если бы существовал способ вывезти документы, их можно было бы опубликовать там. Но это теория. На практике граница на замке. Переписка проверяется. Гонцов досматривают. Плюс языковой барьер. Плюс таможня. Плюс ищейки Службы Памяти, которые пасут любого, кто слишком часто смотрит на север.

— Но вы сказали...

— Я сказал «теоретически», — отрезал Крыс. — А практически — забудь. Сиди тихо. Читай. Запоминай. Может быть, когда-нибудь. Может быть, через десять лет. Может быть, никогда. Правда не обязана быть опубликованной, чтобы быть правдой. Она просто есть. Как камень в почке. Ты про нее знаешь, и этого достаточно.

Томас покачал головой.

— Недостаточно. Мой учитель умер не для того, чтобы его правда лежала в подвале и кормила моль. Он хотел, чтобы люди знали. Чтобы они перестали верить Стенам. Чтобы они начали думать.

— Чтобы они начали думать, им нужны мозги, — проворчал Крыс. — А большинство мозгов не имеют. И не хотят иметь. Им удобнее слушать пение и кивать. Ты сам был таким неделю назад, забыл?

Томас замолчал. Крыс был прав, и это было самое противное.

Он вышел из Архива под утро, когда город еще спал. Улицы были пусты, только стражники на углах переминались с ноги на ногу, да бездомные собаки рылись в мусорных кучах. Томас брел по мостовой, глядя под ноги, и вдруг услышал крик. Вернее, не крик — сдавленный стон, полный боли и ужаса.

Он замер. Крик доносился из переулка, что вел к Кварталу Ткачей. Томас знал это место. Там жили ремесленники — бедные, но гордые, те, кто еще помнил старые цеховые традиции. Кричала женщина.

Томас, не думая, рванул на звук. Он сам не понимал, зачем бежит. Может быть, потому что не смог спасти учителя, а теперь подсознание искало шанс искупить вину. Может быть, просто рефлекс. Может быть, глупость.

В переулке, у стены мастерской, трое стражников держали женщину. Она вырывалась, но силы были неравны. Один зажимал ей рот, двое других пытались надеть на голову мешок из грубой мешковины — такой же, какие надевают на приговоренных к Забвению.

— Что здесь происходит? — выкрикнул Томас, влетая в переулок.

Стражники обернулись. В предрассветных сумерках их лица казались серыми, неживыми. У одного на щеке был шрам, у второго — золотая серьга в ухе, у третьего — эмблема Корпуса Коррекции на груди. Элита. Не простые патрульные, а те, кто работает с памятью.

— Проходи мимо, парень, — бросил тот, что со шрамом. Голос у него был спокойный, даже скучающий. — Тут государственное дело. Не вмешивайся.

— Какое дело? — Томас не двигался с места. Сердце колотилось как бешеное. — Что она сделала?

— Не твое дело, — отрезал стражник с серьгой. — Исчезни, или поедешь с нами за компанию.

Томас посмотрел на женщину. Ей было лет сорок, одета в простое платье ткачихи, пальцы в мозолях от челнока. Лицо мокрое от слез, но глаза не безумные. Осмысленные. Полные ужаса, но осмысленные. Она смотрела на Томаса, и в этом взгляде была мольба. Не о спасении — она понимала, что спасти ее невозможно. О другом. О том, чтобы кто-то увидел. Чтобы хоть один человек стал свидетелем.

— Ее имя, — сказал Томас. — Скажите хотя бы имя.

Стражник со шрамом хмыкнул.

— Имя? У нее больше нет имени. Через час ее отвезут в Башню Забвения. К вечеру она выйдет оттуда чистой, как новорожденная. Без имени. Без прошлого. Без воспоминаний. Зачем тебе имя того, чего не существует?