Оля, это песец!

И мне стало страшно. Потому что когда Саша оживает – он начинает надеяться. А надеяться ему нельзя. Он потом ломается.

– Поставим, – сказала я сыну. – Конечно.

Илья счастливый продолжил возиться со Снежком. Я осталась сидеть с телефоном в руке, как идиотка, которая приехала на пару часов и внезапно оказалась запертой в прошлой жизни.

– Ты можешь не дёргаться, – сказал Саша не глядя. – Никуда ты сегодня не уедешь.

Я резко подняла на него взгляд.

– Ты говоришь это так, будто рад.

– Я говорю это так, потому что это факт, – сказал он. – Погоде плевать на то, что ты там планировала.

– Мне нужно было просто оставить сына и уехать ещё вчера, – сказала я тихо.

– Тебя там мужик ждёт? Ты поэтому так рвёшься назад в Краснодар?

Я хотела возразить. Но в этот момент песец чихнул – смешно, по-детски.

Я посмотрела на зверька и вдруг почувствовала себя глупой. Я ведь действительно думала, что это собачка. Думала, что всё под контролем.

– Я просто не хотела задерживаться, – сказала я уже тише.

Саша молчал. Потом поставил передо мной кружку кофе.

– Пей, Оля, – сказал он. – Ты такая бледная.

Это было почти заботой. И от этого забота резанула сильнее, чем его холодность.

Я взяла кружку. Наши пальцы не соприкоснулись, но я всё равно почувствовала тепло от его руки – не физическое, а какое-то внутреннее. Как воспоминание.

– Спасибо, – сказала я автоматически.

Саша усмехнулся.

– Ты стала говорить спасибо слишком часто, как будто мы чужие.

Я подняла взгляд.

– А мы кто? – спросила я.

– Ты сама решила, что мы чужие.

В груди что-то кольнуло так, что я на секунду перестала дышать.

Я опустила глаза в кружку. Снаружи что-то глухо хлопнуло. Калитка или кусок профнастила. Я вздрогнула.

Саша подошёл к окну, отдёрнул штору. Белая стена. Ничего.

– Метель будет ещё минимум сутки, – сказал он. И потом, не оборачиваясь, добавил: – Смирись.

Это слово прозвучало как приговор.

Я посмотрела на сына, на песца, на Сашу у окна – и поняла, что застряла не в городе.

Я застряла в вопросе, от которого не отмахнёшься: если я не смогу уехать, что я буду здесь делать?

Глава 6. Саша

Я вышел во двор с лопатой. Потеплело, но снегу намело почти по пояс. Дорожку к воротам замело полностью, машину пришлось откапывать по контуру, как археологическую находку.

Илья выскочил следом, натянув шапку до самых бровей, в моих старых варежках, которые ему были велики. Лопата у него была детская, пластиковая, смешная, но он держал её серьёзно, по-взрослому.

– Я тоже буду чистить, – заявил он.

– Ладно, – кивнул я. – Только не геройствуй.

Он фыркнул, взялся за работу с таким усердием, будто от этого зависела судьба мира. Я смотрел на него краем глаза и ловил странное, забытое чувство – спокойствие. Настоящее. Не то, которое изображаешь, а то, которое само приходит.

Мы молчали минут десять. Только скрип снега, дыхание, пар изо рта.

– Пап – вдруг сказал Илья.

Я замер, опершись на лопату.

– Мм?

Он ковырнул носком сапога снежный ком.

– А почему вы с мамой не живёте вместе?

Вот так. Без подготовки. Без смягчающих фраз. Детская прямота – самый жестокий инструмент.

Я не ответил сразу. Не потому, что не знал, что сказать. А потому что знал слишком много вариантов – и ни один не подходил.

– Мы не смогли договориться, – сказал я наконец. – Иногда у взрослых так бывает.

– Из-за чего? – не отставал он.

Я усмехнулся. Конечно. Ему мало «иногда».

– Из-за места, – сказал честно. – Мама хотела жить в Краснодаре, а я здесь.

Он нахмурился, явно переваривая информацию.

– Это глупо, – вынес он вердикт. – Можно же просто жить вместе?

Я коротко хмыкнул.

– Иногда взрослым сложнее, чем детям, но да, согласен, глупо... – Мы немного помолчали, занятые делом. – Илья, а у мамы есть жених?

Лопата в моих руках стала тяжёлой. Неприлично тяжёлой.

– Почему ты спрашиваешь? – удивился сын. – Она всегда одна.

Я старался дышать ровно. Спокойно. Не выдать ничего лишнего. Кивнул, будто это вообще не важно. Будто у меня внутри ничего не дрогнуло.

– Она ищет? – спросил я, стараясь, чтобы голос звучал обычно.

Илья посмотрел на меня снизу вверх и вдруг улыбнулся – хитро, по-заговорщицки.

– Она ищет такого, как ты.

Я застыл.

– В смысле? – глупо переспросил я.

– Ну – он задумался, подбирая слова. – Чтобы не болтал глупости. Чтобы умел чинить. Чтобы добрый был. И чтобы меня любил.

Я сглотнул.

– И... Как успехи? Нашла? – спросил я, хотя уже знал ответ.

Илья покачал головой.

– Нет. Она говорит, что таких больше нет. Только ты.

Снег вокруг вдруг перестал быть холодным. Или это у меня внутри что-то потеплело – так резко, что стало трудно дышать.

Я отвернулся, чтобы он не увидел моего лица. Сделал вид, что сосредоточенно откидываю снег. Хотя на самом деле просто пытался прийти в себя.

Только я... Господи.

Я рассмеялся. Коротко, хрипло. Сам от себя не ожидал.

– Ладно, шевелись, – сказал я. – Давай заканчивать, а то замёрзнем.

Он радостно кивнул и снова принялся за работу, напевая что-то себе под нос. А я стоял, опершись на лопату, и чувствовал, как внутри меня медленно, осторожно, но очень уверенно поднимается надежда.

Опасная. Глупая. Запрещённая.

Но такая живая, что от неё невозможно отмахнуться.

Когда мы закончили чистить дорожку, я отправил Илью в дом греться и пить чай. Сам остался во дворе ещё на минуту, просто чтобы побыть с этим новым ощущением наедине.

И вдруг рассмеялся. Чёрт возьми, я рассмеялся! Громко, на всю улицу!

Оля не уедет сегодня. И завтра, скорее всего, тоже.

Она останется здесь. Со мной. С Ильёй. С этим дурацким песцом.

Я поднял голову и посмотрел на небо. Снег валил плотной стеной, уверенно, без сомнений. Сибирь делала своё дело.

Спасибо, – подумал я неожиданно.

Потому что если Оля ищет такого, как я то, может быть, у меня ещё есть шанс доказать, что она не ошиблась.

Я вздохнул и пошёл в дом – туда, где было тепло, шумно и слишком живо для человека, который много лет убеждал себя, что одиночество его устраивает. И понятия не имел, что будет, когда дорогу, наконец, откроют.