Несколько мгновений одной жизни - Том 3. Сундук на Колокольной

Он пошёл дальше.

Спальня отца сохранила прежний порядок. Тяжёлые шторы пропускали свет узкими полосами; две тумбочки под кружевными салфетками стояли по обе стороны кровати; над изголовьем висела картина с охотой. Её Павел боялся в детстве. Всадники, собаки, олень с вывернутой шеей и глазом, в котором художник с непонятным наслаждением написал ужас. Мальчиком Павел не понимал, зачем просыпаться под этой сценой. Теперь, увидев отца в постели под умирающим зверем, понял слишком многое и от этого понимания отвёл взгляд.

От кровати тянуло камфарой, горькими каплями, свежим льном и жаром больного тела. На стуле стояла миска с водой, рядом лежала губка. На тумбочке — стакан, деревянная ложка, тёмные пузырьки лекарств, очки в потёртом футляре. На спинке кресла висел домашний халат, вытертый по карманам; в детстве Павел боялся этого халата больше ремня, потому что в нём отец был не парадным господином, а домашним судом.

— Войди уже, — сказал с постели хриплый голос. — Раз приехал, нечего в дверях стоять. Я ещё не покойник.

Павел вошёл и притворил дверь.

Отец лежал высоко на подушках. Лицо его стало меньше, будто болезнь сняла с него всё лишнее: хозяйскую плотность, привычную самоуверенность, сердитую полноту щёк. Кожа желтела, губы пересохли, волосы, когда-то чёрные, были коротко острижены и почти совсем белы. Но глаза остались прежними — острыми, внимательными, неудобными. Они не просили жалости. Они проверяли.

Несколько секунд они смотрели друг на друга. Павел узнал этот взгляд: так он сам рассматривал найденные в лавке тетради — не веря, что перед ним подлинник, и боясь повредить его первым прикосновением.

Отец чуть усмехнулся.

— Похож.

— На кого?

— На мальчишку, который здесь дверями хлопал. И на себя самого, только постаревшего. Время, видно, и тебя не обошло. Ну, здравствуй.

Это «здравствуй» было сухим, почти будничным. Но в нём не было прежней колкости. Павел подошёл ближе, неловко остановился у кровати, не зная, что делать: подать руку, поклониться, наклониться к лицу. Отец сам приподнял ладонь. Жест вышел слабый, но всё ещё приказной. Павел осторожно взял эту руку. Она была горячая, сухая, с жёсткими пальцами и вздутыми жилами; рука человека, который много подписывал, мало ласкал и теперь уже не мог скрыть дрожь.

— Здравствуйте, отец.

Собственный голос показался ему мальчишеским.

— Садись. Не стой над душой. Отпевать меня рано.

Павел сел на стул у кровати. Некоторое время они молчали. Это было не то молчание, которым они жили много лет, холодное и удобное; это было молчание после вскрытой двери, когда видно всё, но ни один не знает, как войти первым.

Отец закашлялся. Кашель согнул его, выжал из лица остатки крови. Павел подался вперёд, но тот отмахнулся — жестом старым, злым и беспомощным сразу. Наконец приступ отпустил. Отец закрыл глаза, отдышался и, не открывая их, сказал:

— Вовремя ты. Я уж думал, не увижу.

— Телеграмма пришла вчера. Я закрыл лавку и выехал первым поездом.

— Верю. Ты если решил, то делаешь. Это, пожалуй, моё.

В этих словах не было похвалы, но и осуждения не было. Павел не сразу понял, что именно от этого они стали тяжелей.

На тумбочке лежали сложенные листы: записки, письма, может быть, распоряжения по имению. Очки рядом. Болезнь ещё не успела отнять у отца главного — привычки держать жизнь на бумаге, располагать её пунктами, подписями, сроками, будто смерть тоже можно вызвать в кабинет и заставить подождать в передней.

— Как лавка? — спросил отец. — Доход даёт?

Павел почти улыбнулся от неожиданности. Он ждал упрёка, тяжёлого вопроса, старого «зачем ты бросил дом». А услышал хозяйское: доход даёт? Отец, даже умирая, искал почву там, где её можно было потрогать пальцами: деньги, дело, счёт, польза.

— Живу. Богатым не стану. На хлеб, чай и книги хватает.

— На книги, — отец чуть прищурился; в глазах на миг сверкнула прежняя раздражённая искра. — Всё со своими книгами. Век на чужую бумагу положишь.

Он замолчал, прислушался к сказанному и вдруг махнул рукой.

— Ладно. Поздно тебя переучивать. Я свой выбор сделал, ты свой. Каждому своё.

Павлу показалось, будто в комнате тихо треснула старая балка. Вся их прежняя война держалась на том, что отец не признавал его пути путём. Ошибка, прихоть, городская дурь, блажь, предательство рода — как угодно, только не выбор. И вот теперь, когда спорить уже было почти некому, слово было произнесено просто, без великодушия, без просьбы о мире. Выбор.

— Я не о лавке приехал, — сказал Павел. Слова выходили трудно, как вещи из сундука, который долго не открывали. — И не о деньгах. Я хотел быть здесь. Пока есть время.

Отец посмотрел на него долго, больно внимательно.

— Время, — повторил он. — Теперь ты о времени заговорил. Помнишь, я тебе говорил: земля возвращается, деньги возвращаются, а время нет?

Павел помнил. В юности эти слова казались ему оправданием отцовской холодности: времени нет на разговоры, на прогулку, на письмо, на то, чтобы спросить сына, чем он живёт. Всё время уходило земле, счетам, управляющим, чужим прошениям. Теперь та же фраза вернулась другой стороной. Она больше не защищала отца. Она обнажала его.

— Мы могли бы поговорить, — осторожно сказал Павел. — О том, что было. Между нами.

Отец отвернулся к окну. За шторами бледнел осенний день.

— Не сваливай всё в одну кучу. Я ещё не умер. Если Бог даст, день-другой протяну. Поговорим. Не сейчас.

Он помолчал. Когда заговорил снова, голос стал тише.

— Сейчас мне надо знать одно: ты не сбежишь опять. Не хлопнешь дверью, как тогда. Будешь здесь.

Павел хотел сказать привычное: я не бежал, я выбирал. Но эта защита рассыпалась прежде, чем стала фразой. Он действительно бежал — от тяжёлых стен, от отцовского голоса, от собственной зависимости, от всего, что казалось ему клеткой. Только прожив годы среди чужих книг, он понял: из дома можно уйти, но нельзя заставить дом перестать говорить в тебе.

— Я здесь, — сказал он. — И останусь сколько нужно.

Отец кивнул и закрыл глаза. На миг Павел решил, что он уснул, но тот снова заговорил, почти не шевеля губами:

— В кабинете... на письменном столе бумаги. Письма. Твои, мои, её.

Последнее слово он произнёс так тихо, что оно скорее изменило воздух, чем прозвучало. Павел понял: материны.

— Когда сможешь, прочти. Там ты увидишь многое. Я за эти годы наговорил тебе больше тем, чего не сказал, чем тем, что сказал.

Эта фраза вошла в Павла сразу, без сопротивления: «наговорил тем, чего не сказал». Так иногда старая книга, раскрытая на случайной странице, вдруг оказывается точнее всех объяснений.

— А теперь иди, — прошептал отец. — Устал. Старость, она как плохой слесарь: всё расшатывает, а чинить не умеет.

Павел поднялся. Он понимал: ещё один вопрос сейчас был бы не участием, а насилием. Постоял у кровати, глядя на закрытые глаза отца, на руки поверх одеяла, на картину, где олень всё ещё умирал в своём бесконечном прыжке. Сердце сжалось и разжалось, будто только теперь училось биться рядом с этим человеком не от страха.

Он вышел тихо и прикрыл дверь.

В коридоре Павел прислонился к холодной стене. Всё смешалось: телеграмма, ночной поезд, запах камфары, тёткины слова о матери, горячая отцовская рука, лавка на Колокольной, снег, которого здесь ещё не было. Внутри стало пусто и тесно одновременно, как в комнате, куда внесли слишком много старых сундуков.