Эпоха тишины

— Не думай об этом сейчас. Время — странная вещь. Иногда триста лет — это миг. Иногда один день — это вечность. Ты здесь, и это главное.

— Но как я вернусь?

— Никто из упавших не возвращался, — сказала Ора спокойно. — По крайней мере, сразу. Твой путь сюда был не случайным. Что-то привело тебя. Может быть, ты ещё не готов уйти.

Марк открыл глаза и уставился в огонь. Пламя танцевало, пожирая дрова, и в его движении было что-то гипнотическое. Он думал о словах доктора Штерн: «Аномалия хочет, чтобы вы вернулись». Он вернулся. Но оказалось, что вернуться — это не значит попасть домой. Это значит — оказаться там, где тебя ждали, даже если ты сам об этом не знал.

— Что со мной будет? — спросил он.

— Ты останешься здесь на время, — ответила Ора. — Будешь жить, работать, учиться. Когда будешь готов, мы поговорим снова. А пока — отдыхай.

— Я не могу просто остаться. У меня есть... — он осёкся. У него больше ничего не было. Ни работы, ни дома, ни семьи. Только прошлое, которое осталось за триста пятнадцать лет отсюда. — У меня ничего нет, — закончил он тихо.

— Вот видишь. — Ора чуть улыбнулась. — Значит, терять нечего. А это хорошее начало.

Марка разместили в небольшом куполе на окраине общины. Внутри было просто: циновка, одеяло из грубой шерсти, глиняный светильник с масляной лампой и маленький очаг, который топился по-чёрному. Никакой мебели, никаких вещей — только необходимое. И тем не менее здесь было уютно. Не так, как в квартире с подогревом пола и умным потолком, а иначе — по-настоящему, как бывает уютно в детстве, когда за окном дождь, а ты сидишь под одеялом с книжкой.

Арно принёс еду — печёный клубень, похожий на тот, что он предлагал при первой встрече, и миску густого супа из каких-то корнеплодов. Марк ел медленно, смакуя каждый кусок, и думал о том, что это первая настоящая еда за долгое время. Не коктейль, не доставка, не концентрат. Настоящая. С вкусом, запахом, текстурой.

Потом он лёг на циновку и долго смотрел в потолок, где плясали тени от масляной лампы. Мысли путались. Триста пятнадцать лет. Другой мир. Люди, которые не знают телефонов и машин. Лес, река, очаг. Всё это было слишком большим, чтобы осознать за один вечер.

Перед тем как провалиться в сон, Марк достал блокнот и написал:

«2341 год. Тихая Вода. Я жив. Остальное — завтра».

Утро началось с пения птиц. Не с вибрации часов, не с иконки на потолке — с живого, многоголосого щебета за стеной купола. Марк открыл глаза, сел на циновке и несколько минут просто слушал. Птицы пересвистывались, перекликались, заливались трелями — и в этом не было ни капли механического. Жизнь, просто жизнь.

Входной полог откинулся, и в купол заглянула девушка. Та самая, которую Марк видел в лесу во время второго сеанса — тогда она стояла чуть позади Арно и молчала. Теперь она была одна и смотрела на него с тем же спокойным вниманием, что и остальные.

— Проснулся, — констатировала она. — Хорошо. Ора велела показать тебе общину.

— А Арно?

— У него другие дела. Меня зовут Эйла. Я буду твоей сопровождающей.

Эйла. Марк повторил имя про себя. Оно было коротким и мягким, как дуновение ветра. Девушка была высокой, со светлыми волосами, заплетёнными в свободную косу, и серыми глазами, которые смотрели оценивающе, но без враждебности. Одежда на ней — тот же серый пульсирующий материал, что и на остальных, — двигалась вместе с телом, словно вторая кожа.

— Что значит «сопровождающая»? — спросил Марк, вставая.

— Значит, что я буду рядом, пока ты не освоишься. Отвечу на вопросы, покажу, что можно и что нельзя. Помогу, если потребуется.

— А если я что-то сделаю не так?

— Сделаешь. — Эйла чуть приподняла бровь. — Все делают. Главное — не бояться ошибаться. Ошибки учат быстрее, чем правила.

Марк вышел из купола и зажмурился от яркого солнца. День был в разгаре, община бодрствовала. Люди работали — кто в огороде, кто у реки, кто под навесами, — и в их движениях не было суеты, только ритм, похожий на дыхание: вдох — выдох, усилие — отдых. Марк заметил, что никто не пользуется инструментами сложнее мотыги или ножа. Никаких двигателей, никаких механизмов. Только руки, дерево, глина.

— Почему у вас нет машин? — спросил он.

— А зачем?

— Чтобы облегчить работу. Вспахать поле, перевезти груз, построить дом.

— У нас есть руки, — сказала Эйла. — И время. Мы никуда не спешим. А машины... — она помолчала. — Машины были у Старых. Ты знаешь, что с ними стало.

— Коллапс.

— Да. Мы не повторяем их путь.

Она вела Марка через общину, показывая купола, огороды, мастерские. В одной из них пожилой мужчина плёл корзины — так быстро и ловко, что пальцы мелькали, как спицы. В другой — молодая женщина работала с глиной, вытягивая на круге высокий кувшин. Марк заметил, что круг вращается от ножного привода, без электричества. Никаких моторов, только мускулы и навык.

— Этому долго учиться? — спросил он, кивая на кувшин.

— Всю жизнь, — ответила женщина, не поднимая головы. — Но это хорошая жизнь.

Они прошли мимо общего очага, где готовили еду на всех, мимо пруда, где дети плескались в воде под присмотром старухи с морщинистым лицом, мимо купола побольше, который Эйла назвала «Домом Памяти». Марк спросил, что это значит, но Эйла ответила коротко: «Узнаешь позже».

В конце пути они вышли на край общины, к опушке леса. Здесь, в тени деревьев, лежали большие плоские камни, и Эйла села на один из них, приглашая Марка сесть рядом.

— Как ты себя чувствуешь? — спросила она.

— Странно.

— Это пройдёт. Все упавшие чувствуют странно.

— Много их было? Упавших?

Эйла покачала головой.

— Ты первый за мою жизнь. Старики говорят, раньше было больше. Во времена сразу после Коллапса люди падали часто — квантовые разрывы ещё не затянулись. Но сейчас — редкость. Ты особенный.

— Не уверен, что хочу быть особенным.

— Этого не выбирают. — Эйла сорвала травинку и задумчиво пожевала её. — Слушай, Марк. Ора сказала, что ты должен пройти Слушание.

— Что это?

— Обряд. Три дня в лесу, один. Без еды, только вода. Ты должен услышать себя.

Марк вспомнил, как в первый день в лесу он паниковал без телефона, без часов, без привычного шума. Три дня — это слишком. Невозможно.

— А если я откажусь?

— Никто тебя не заставит. — Эйла посмотрела ему прямо в глаза. — Но если не пройдёшь Слушание, ты не сможешь понять, зачем ты здесь. И не сможешь вернуться.

— Вернуться? Ора сказала, что никто не возвращался.

— Она сказала «сразу». — Эйла встала и отряхнула одежду. — Но те, кто прошёл Слушание, находили путь. Не все. Но некоторые. Это единственный шанс.

Марк долго молчал, глядя на лес. Где-то там, в глубине, прятались ответы — или, может быть, новые вопросы. Он не знал, что выберет. Но в одном он был уверен точно: он больше не хотел бежать. Ни от себя, ни от этого мира.

— Я подумаю, — сказал он.

— Думай, — ответила Эйла. — Но не слишком долго. Тишина ждать не будет.

И ушла, оставив Марка одного на опушке, где шелестели деревья и солнце медленно клонилось к западу.

Часть II. Тишина

Глава 5. Уроки земли

Солнце ещё не поднялось над вершинами деревьев, когда полог купола откинулся и на пороге возникла Эйла. Марк спал глубоко, без сновидений, и пробуждение оказалось резким — он вздрогнул, сел на циновке и несколько секунд не мог понять, где находится. Не было ни потолка с иконками, ни вибрации часов, ни привычного гула климат-контроля. Только серый утренний свет, просачивающийся сквозь ткань купола, и лицо девушки, которая смотрела на него с лёгким прищуром.

— Подъём, — сказала она. — Киран ждёт.

— Кто такой Киран? — голос прозвучал хрипло, Марк прокашлялся.

— Узнаешь. Одевайся и выходи. У тебя пять минут.

Эйла исчезла за пологом так же быстро, как появилась. Марк потёр глаза, потянулся до хруста в позвоночнике и с удивлением обнаружил, что мышцы не болят. Он ожидал крепатуры после вчерашнего перехода через лес, но тело почему-то чувствовало себя на удивление бодрым. Может, дело было в воздухе. Может, в травяном отваре, который дала ему Ора перед сном. А может, в том, что он впервые за много лет спал по-настоящему, без экранов и уведомлений.

Одежда, в которой он прибыл, лежала в углу — грязная, мятая, совершенно непригодная для жизни в общине. Рядом кто-то заботливо оставил комплект местной одежды: те самые серые вещи из живого материала, которые носили все вокруг. Марк взял их в руки и ощутил странную текстуру — не ткань, не кожа, а что-то среднее, мягкое и тёплое, слегка пульсирующее под пальцами. Позже ему объяснили, что это культивированный лишайник — его выращивают в тёплых пещерах за рекой. Он живой, дышит и подстраивается под тело: расширяется в жару, сжимается в холод. Он надел штаны и рубаху, ожидая неудобства, но одежда села идеально, словно подстроилась под его тело. Материал дышал, двигался вместе с кожей и почти не ощущался.

Выйдя наружу, Марк зажмурился от яркого утреннего света. Лагерь уже проснулся: у общего очага суетились женщины, готовя завтрак, в огородах копошились люди с мотыгами, от реки доносился детский смех. Воздух пах дымом, травами и чем-то сладким — может быть, цветущими деревьями, которых Марк не знал по имени. Вся община двигалась в едином ритме, и в этом ритме не было места спешке.

Эйла ждала у тропинки, ведущей к дальнему краю поселения. Рядом с ней стоял мужчина — высокий, широкоплечий, с обветренным лицом и руками, похожими на корни деревьев. Ему было, наверное, лет пятьдесят, но возраст угадывался скорее по взгляду — тяжёлому, многое повидавшему, — чем по морщинам. Одет он был в ту же серую одежду, что и остальные, только более грубую, с заплатами на локтях и коленях.

— Это Киран, — представила Эйла. — Он отвечает за поля. Сегодня ты работаешь с ним.

Киран кивнул — коротко, экономно, словно каждое движение требовало от него усилий, — и оглядел Марка с ног до головы. В его взгляде не было враждебности, но не было и приветливости. Чисто профессиональная оценка, как смотрят на инструмент, который неизвестно, сгодится ли для дела.

— Руки покажи, — сказал он низким, глуховатым голосом.

Марк протянул ладони. Киран взял их, перевернул, осмотрел с обеих сторон и хмыкнул.

— Мягкие, как у младенца. Давно работал?

— В каком смысле?

— В прямом. Землю копал? Камни таскал? Деревья сажал?

— Нет. Я работал с информацией.

Киран отпустил его руки и переглянулся с Эйлой. В этом взгляде читалось что-то вроде: «Ну, ты привела, тебе и расхлёбывать». Девушка едва заметно пожала плечами.

— Ничего, — сказал Киран, поворачиваясь к тропинке. — Земля учит быстро. Пошли.

Они двинулись в сторону полей. Марк шёл чуть позади, разглядывая спину Кирана — широкую, мускулистую, с узелками мышц под серой тканью. Этот человек явно провёл всю жизнь в физическом труде. Каждое его движение было точным и экономным, без намёка на лишние усилия. Марк вдруг осознал, что никогда раньше не видел таких людей. В его мире физический труд был либо хобби (фитнес, йога, бег по выходным), либо уделом низкооплачиваемых работников, которых он предпочитал не замечать. Здесь же это было нормой. Единственной нормой.

Поля начинались сразу за последними куполами общины — обширные участки земли, разделённые невысокими насыпями. Что-то уже росло: ряды зелёных побегов, подвязанные к колышкам, кусты с мелкими ягодами, высокие стебли с колосьями. Другая часть земли была только что вспахана и ждала посадки. Инструменты лежали тут же: деревянные мотыги с каменными наконечниками, плетёные корзины для сорняков, глиняные кувшины с водой.

— Сегодня сажаем клубни, — сказал Киран, подходя к корзине с посадочным материалом. Клубни были похожи на картофель, но более вытянутые, с фиолетовыми прожилками. — Бери мотыгу. Показываю один раз.

Он взял мотыгу, сделал неглубокую лунку, бросил в неё клубень, присыпал землёй и прихлопнул ладонью. Движения были быстрыми, точными, без малейшего колебания. Затем он протянул мотыгу Марку.

— Дальше сам. До обеда — три ряда.

Марк посмотрел на поле. Три ряда — это было не меньше сотни лунок. В его прежней жизни он не сделал бы и десятка, сославшись на занятость или заказав автоматическую сажалку. Но здесь автоматических сажалок не было. Здесь были только он, мотыга и земля.

Он взял мотыгу. Рукоятка оказалась тяжёлой, непривычной, дерево было грубо отшлифовано и пахло чем-то терпким. Марк ударил мотыгой по земле, попытался сделать лунку — и промахнулся. Мотыга скользнула по поверхности, едва оцарапав почву. Он ударил ещё раз, уже сильнее. Лунка получилась кривой, слишком глубокой с одного края и слишком мелкой с другого. Марк бросил в неё клубень, засыпал, прихлопнул. Одна. Ещё девяносто девять.

Киран стоял неподалёку, скрестив руки на груди, и молча наблюдал. Он не комментировал, не поправлял, не давал советов. Просто смотрел, как Марк мучается с мотыгой, и в его молчании было что-то почти философское. Как будто он наблюдал не за человеком, а за процессом — как прорастает семя или как ветер гнёт дерево. Медленно, неотвратимо, по своим законам.

Через двадцать минут Марк взмок. Рубаха прилипла к спине, пот заливал глаза, ладони начали гореть. Он остановился, перевёл дыхание и посмотрел на свою работу. Пять лунок. Все — кривые, разной глубины, хаотично разбросанные по ряду. Он вдруг осознал, что это, наверное, худшая посадка клубней в истории этой общины.

— Руки болят? — спросил Киран.

— Нет, — соврал Марк.

— Будут.

Киран подошёл, взял у него мотыгу и показал ещё раз — медленнее, подробнее.

— Не бей. Режь. Земля — не враг, ты не на войне. Представь, что ты открываешь дверь. Мягко, но уверенно.

Мотыга вошла в землю плавно, без усилия. Лунка получилась ровной, аккуратной, словно вылепленной. Киран бросил клубень, засыпал и протянул инструмент обратно.

— Открывай дверь.

Марк попробовал снова. На этот раз он не бил, а именно давил — мягко, но настойчиво, как учил Киран. Мотыга вошла глубже, лунка получилась ровнее. Вторая попытка — ещё лучше. Третья — почти как у Кирана. В груди шевельнулось что-то похожее на гордость. Детское, нелепое чувство — но приятное.

— Так, — сказал Киран. — Теперь работай.

Он отошёл к своему участку и взялся за мотыгу. Марк продолжил. Лунка за лункой, клубень за клубнем. Вскоре он перестал считать, просто погрузился в монотонный ритм: удар, бросок, засыпать, прихлопнуть, шаг вперёд. Мысли замедлились, потеряли остроту. Он не думал о прошлом, не тревожился о будущем. Только здесь и сейчас: земля, мотыга, клубни, солнце, поднимающееся всё выше, и ветер, обдувающий разгорячённое лицо.

Где-то через час он заметил, что поёт. Точнее, не поёт — напевает под нос какой-то мотив, который сам не мог опознать. Мелодия была простой, повторяющейся, подстраивающейся под ритм работы. Марк поймал себя на этом и замолчал, но через пару минут напев вернулся сам собой.

Киран, работавший на соседнем ряду, хмыкнул — на этот раз одобрительно.

— Это хорошо, — сказал он, не поднимая головы. — Когда поёшь, работа идёт быстрее.

— Я не знаю эту песню.

— Теперь знаешь.

В полдень Эйла принесла обед: лепёшки, зелень, воду в глиняном кувшине. Марк опустился на землю, привалившись спиной к насыпи, и только сейчас осознал, насколько он устал. Ныли плечи, горели ладони, в спине что-то тянуло при каждом движении. Но странное дело — усталость была приятной. Не той, что после двенадцати часов перед экраном, когда болит голова и хочется закрыть глаза, а тело при этом остаётся неестественно возбуждённым. Эта усталость была чистой, заслуженной. Она обещала крепкий сон и пробуждение без тяжести.

— Как руки? — спросила Эйла, садясь рядом.

Марк показал ладони. Они покраснели, на внутренней стороне большого пальца надувалась водяная мозоль, но в целом состояние было терпимым.

— Для первого раза неплохо, — оценила Эйла. — Киран говорит, у тебя есть потенциал.

— Киран вообще говорит?

— Иногда. — Она чуть улыбнулась. — Ты ему нравишься, просто он не показывает. Если бы не нравился, он бы уже ушёл на другой участок и оставил тебя одного.

Марк откусил лепёшку. Она была пресной, чуть подгоревшей с краёв, но голод делал её вкуснее любого ресторанного блюда. Он запивал её водой и чувствовал, как силы медленно возвращаются.

— Давно ты здесь живёшь? — спросил он.

— Всю жизнь. Я родилась в Тихой Воде.

— И никогда не была в других местах?

Эйла посмотрела на горизонт, где лесная полоса смыкалась с небом.

— Была. В соседних общинах. Один раз ходила на юг, к Большому Озеру. Но дом — всегда здесь.

— А что там, за лесами? Есть ещё города?

— Городов больше нет. — Эйла сорвала травинку и задумчиво пожевала её. — Есть общины, есть хутора, есть дикие земли. На севере, говорят, до сих пор стоят руины Старых — огромные мёртвые башни из стекла и металла. Но туда никто не ходит. Слишком много шума.

— Шума?

— Остаточного. Машины Старых до сих пор гудят под землёй. Не все, но некоторые. Они ждут, когда кто-нибудь их разбудит.

Марк вспомнил серверные центры, дата-центры, бесконечные ряды процессоров, которые обслуживали интернет его времени. Неужели через триста лет они всё ещё работают? Или что-то другое работает под землёй, питаясь остатками энергии?

— Расскажи мне о Коллапсе, — попросил он. — Что именно случилось?

Эйла отложила травинку и повернулась к нему. Её серые глаза стали серьёзными.

— Ора расскажет лучше. У неё есть хроники. Я знаю только то, что все знают: Старые построили мир, который был слишком быстрым. Они разучились ждать. Разучились слушать. Их машины стали умнее их самих и начали создавать ложь, которую никто не мог отличить от правды. В конце люди перестали верить друг другу, перестали верить себе. А когда исчезла вера — исчезло и всё остальное.

— Как именно исчезло?

— По-разному. Где-то — войны. Где-то — болезни. Где-то люди просто ложились и умирали, потому что не знали, зачем жить. — Эйла говорила спокойно, без драматизма, но в её голосе звучала старая, глубокая печаль. — Те, кто выжил, были теми, кто жил вдали от сетей. Деревенские, отшельники, малые общины. Они не зависели от машин и потому уцелели.

— А вы? Ваша община?

— Тихая Вода — одна из первых. Её основали через несколько лет после Коллапса. Люди пришли сюда, к реке, и решили начать заново. Без машин, без сетей, без лжи. С тех пор мы здесь.

Марк допил воду и задумался. История, которую рассказывала Эйла, звучала как миф — но он знал, что это не миф. Он сам был родом из того мира, который рухнул. Он был частью его. Система модерации, дипфейки, фальшивые новости — всё это были не симптомы болезни, а сама болезнь. И он, Марк, фильтровал её каждый день, не замечая, как она проникает в него самого.

— Мне нужно пройти Слушание, — сказал он вдруг. — Я согласен.

Эйла внимательно посмотрела на него.

— Это непростое решение. Ты уверен?

— Я не знаю, зачем я здесь. Но если есть шанс понять — я должен им воспользоваться. Терять мне всё равно нечего.

Эйла кивнула и поднялась.

— Тогда работай. К вечеру закончишь — скажем Оре. Она назначит день.

После обеда работа пошла легче. Может, потому что тело привыкло, может, потому что Марк перестал бороться с мотыгой и начал с ней сотрудничать. Лунки выходили ровнее, движения стали плавнее, а напев вернулся — на этот раз осознанно. Марк мурлыкал под нос какой-то блюзовый мотив из прошлой жизни, и ритм блюза удивительно хорошо ложился на ритм посадки.

Киран, работавший неподалёку, поднял голову и прислушался. Потом, неожиданно для самого себя, начал подпевать — низким, рокочущим басом, который шёл откуда-то из глубины грудной клетки. Это была не та мелодия, что напевал Марк, а другая, но странным образом они совпали — две разные песни сплелись в одну, создавая неожиданную гармонию.

Так они и работали до вечера: Марк и Киран, бывший модератор контента и земледелец будущего, напевающие каждый своё, но слышащие друг друга.

Когда солнце начало клониться к закату, Киран остановился и воткнул мотыгу в землю.

— На сегодня хватит. Три ряда — готовы. Ты справился.

Марк выпрямился и оглядел свою работу. Три ровных ряда лунок с посаженными клубнями. Не идеальных, но вполне достойных. Он чувствовал гордость — ту самую, детскую, но от этого не менее настоящую.

— Спасибо, — сказал он. — За науку.

Киран кивнул.

— Завтра продолжим. Будем окучивать то, что посажено. Приходи с рассветом.

— Приду.

Они вернулись в общину, когда небо уже наливалось оранжевым. У общего очага собрались люди — после рабочего дня все сходились сюда, чтобы поесть, поговорить, помолчать вместе. Марк получил миску супа, кусок лепёшки и кружку травяного отвара. Он сел на бревно у костра и начал есть, чувствуя, как каждый кусок ложится в желудок тёплой тяжестью.

Вокруг него текла неспешная жизнь общины. Люди разговаривали — негромко, но живо. Кто-то рассказывал о дневной работе, кто-то делился новостями из соседних поселений, кто-то просто сидел и смотрел в огонь. Дети, набегавшись за день, клевали носами, привалившись к плечам родителей. Старуха, которую Марк видел вчера у пруда, пряла пряжу, и веретено мелькало в её пальцах, как живое.

Эйла села рядом и протянула ему тряпицу, смоченную в каком-то пахучем настое.

— Обмотай ладони на ночь, — сказала она. — Завтра будет легче.

Марк взял тряпицу и начал обматывать руки. Настой холодил кожу, и мозоли почти перестали болеть.

— Ты привык брать, — сказала Эйла, глядя в огонь. — Там, откуда ты пришёл, все привыкли брать. Информацию, вещи, внимание. Здесь нужно отдавать. Начни с земли — она примет всё.

— Что значит «примет всё»?

— Земля не судит. Ты можешь быть злым, уставшим, растерянным. Ей всё равно. Она просто принимает твой труд и возвращает урожай. Это честно.

Марк задумался. Он никогда не думал о земле как о чём-то, что может принимать. В его мире земля была ресурсом, из которого извлекали прибыль. Здесь она была партнёром. Молчаливым, терпеливым, но партнёром.

— А если я не умею отдавать? — спросил он.

— Умеешь, — ответила Эйла. — Просто забыл. Все люди умеют, просто Старые разучились. Ты вспомнишь.

Она встала, попрощалась кивком и ушла к своему куполу. Марк остался у костра, глядя, как языки пламени лижут потемневшие от сажи камни очага. Вокруг него люди постепенно расходились — день кончился, пора было спать. Последними ушли дети, которых матери уносили на руках, сонных и размякших.

Марк остался один.

Он сидел и слушал, как трещат дрова, как стрекочут ночные насекомые, как где-то вдалеке кричит птица. Тишина — та самая, которой он боялся, — обнимала его со всех сторон, но больше не пугала. Она была не пустотой. Она была чем-то другим. Местом, где можно просто быть.

Перед сном он достал блокнот и написал:

«Первый день работы. Посадил три ряда клубней. Руки стёрты, спина болит, но я жив. Эйла говорит: начни с земли — она примет всё. Завтра попробую».

Он закрыл блокнот, задул масляную лампу и лёг на циновку. Сон пришёл мгновенно — глубокий, чёрный, без сновидений. Такой, какого он не знал уже много лет.

Глава 6. Язык без слов

Прошла неделя.

Марк перестал считать дни на третий или четвёртый — он не помнил точно, потому что в Тихой Воде никто не вёл календарей. Время здесь измерялось не числами, а ритмами: рассветами и закатами, фазами луны, периодами дождей и сухости, циклами посадок и сбора урожая. Поначалу отсутствие часов и уведомлений сводило его с ума. Он просыпался среди ночи и шарил рукой по циновке в поисках телефона, которого не было. Он ловил себя на том, что мысленно проверяет почту, хотя никакой почты больше не существовало. Он вздрагивал от каждого резкого звука, ожидая вибрации браслета.