Тот кто займет мое место

Маша Тусина

Тот кто займет мое место

Пролог

Старый замок стоял на скале, как забытая чашка на краю стола, которую боятся сдвинуть, чтобы не разбудить тех, кто под ней спит. Каменные стены покрылись мхом так густо, что казалось — замок отращивает себе шубу на зиму, хотя зимы в этих краях не помнили даже призраки. Окна-бойницы смотрели на мир тёмными глазницами, и в них давно не зажигали свет, потому что свет отсюда не выходил. Только входил. Вместе с любопытными путниками, которые верили, что старое здание может быть просто старым зданием.

Но оно не было.

Призраки, населявшие замок, не имели ни лиц, ни голосов — только шепот, похожий на шуршание гербария или шелест давно не открываемых страниц. Они радовались каждому гостю. Не потому что были гостеприимными, а потому что им было скучно. А призракам, которые живут в камне тысячелетия, скука страшнее любого проклятия.

В самом глубоком зале, там, где пол был выложен плитами, помнившими шаги рыцарей, а потолок терялся в темноте, стояло Зеркало. Не то, в которое смотрятся, поправляя причёску. Другое. Старое, с потускневшей амальгамой, в массивной раме из чёрного дерева, на которой кто-то когда-то вырезал вязь, похожую то ли на имена, то ли на заклинания. Зеркало не отражало действительность. Оно показывало прошлое, будущее, а чаще всего — то, чего вообще не было, но могло бы быть, если бы кто-то сделал неправильный выбор.

За этим зеркалом, в пространстве, где нет ни воздуха, ни времени, уже восемь лет жила Лина. Ей было восемнадцать. Всегда восемнадцать. Потому что в Зазеркалье не стареют — просто забывают, что такое утро.

***

Она сидела на полу, поджав ноги, и смотрела в комнату по ту сторону стекла. Там, в главном зале замка, было пусто. Только призраки иногда проплывали неспешно и исчезали в стенах. Только пыль танцевала в тонком луче солнца, пробившемся сквозь единственное окно, которое ещё пропускало свет.

Лина поёрзала, и вязаная туника, когда-то облегавшая её как вторая кожа, немедленно съехала с плеча. Ворот сполз, обнажив родинку под ключицей — ту самую, которую мама в детстве называла «поцелуйчиком». Длинный кардиган цвета мокрого асфальта, накинутый сверху, потускнел и стал цвета сизого пепла. Когда-то у него было четыре пуговицы из тёмного дерева. Теперь — три. От четвёртой осталась только нитка и воспоминание: Лина лупила кардиганом по стеклу, пытаясь докричаться до очередного туриста, который сбежал, смешно перебирая ногами. Пуговица раскололась и осыпалась в небытие.

Джинсы - тёмно-синие скинни, в которых она шагнула в зеркало, выцвели до бледно-сизого. Колени протерлись и на одном — левом, зияла прореха. На правом колене красовалась кривая заплатка из куска подола кардигана — в постоянном сумраке Зазеркалья Лина научилась шить вслепую. С трудом, вытягивания каждый стежок из собственных нервов. Получалось неаккуратно, но держалось.

Кеды цвета хаки, с развязанным бантом на левом, стояли рядом. На правом кеде темнели размытые чернильные пятна — когда-то в Зазеркалье пролился флакон, привидевшийся из ниоткуда, и чернила въелись в ткань навечно, как напоминание о том, что даже пустота может испачкаться. Лина сняла кеды, когда поняла, что выходить всё равно некуда. Босиком было теплее. Или холоднее — она уже не различала.

На шее болтался шарф — единственная вещь, появившаяся здесь не из её прошлого. Терракотовый, вязаный, с кистями. Его оставила женщина из той семьи, которая приезжала с ребёнком и ушла, даже не подозревая, что Зеркало умеет говорить. Лина намотала шарф на шею в два оборота и прятала в него подбородок, когда казалось, что призраки начинают смотреть слишком пристально. Шарф пах лесом и чужим счастьем. Она давно забыла, как пахнет её собственное.

Волосы пепельно-русые, когда-то уложенные в аккуратную причёску, теперь были стянуты в неровный пучок на затылке. Отдельные пряди выбились и падали на лицо, обрамляя его бледными локонами. Она не стриглась, но волосы и не росли — просто запутывались, и Лина иногда сидела, глядя в стену, и бездумно распутывала их длинными бледными пальцами. Кончики пальцев всегда были холодными.

Глаза у неё были светло-серые, с тёмной каймой по краю радужки, и смотрели они напряжённо, настороженно. В них ещё теплился слабый огонёк надежды — такой же неровный, как пламя свечи на сквозняке. Но огонёк этот гас ровно в тот момент, когда Лина смотрела на своё отражение в зеркале и видела, что она ни капли не изменилась. Всё те же тонкие брови, чуть сдвинутые к переносице. Всё те же бледно-розовые сухие губы, сжатые в нитку. Всё та же привычка покусывать нижнюю губу, когда она нервничала — а она нервничала всегда.

Рядом, на полу, валялась книга — та самая, которую Лина читала младшей сестре Соне. Люис Кэрролл, «Алиса в Зазеркалье». Обложка истрёпанная, страницы пожелтели, но книга была здесь, в Зазеркалье — единственное вещественное доказательство, что день, когда все пошло не так, когда-то существовал.

— Ты опять молчишь, — сказала Лина Зеркалу.

Зеркало не ответило. Оно вообще предпочитало отвечать, когда его не спрашивали.

Лина встала, провела рукой по стеклу. Длинные пальцы коснулись отражения — и отражение коснулось её в ответ. В Зазеркалье всё было наоборот. Даже боль.

— Сколько можно? — спросила она тихо. В голосе всё ещё слышалась та самая хрипотца, которая появилась от долгого одиночества. Она не знала, что её голос уже не звучал как прежде — он стал ровным, почти безразличным. Только когда она пыталась кого-то уговорить, там появлялась едва уловимая певучая сладость. Сладость фальши.

Зеркало моргнуло. Не как человек — как старая лампа, которая вот-вот перегорит.

«Ты знаешь правила», — прошелестело внутри головы. Не голос — скорее ощущение.

— Знаю, — сказала Лина. — Должна найти того, кто займёт моё место.

«Ты освободишься тогда, когда найдёшь того, кто займёт твоё место», — процитировало Зеркало ту самую фразу, которую вырезали на раме. Фразу, которую Лина перечитала тысячу раз, пока не выучила наизусть, пока она не въелась в подсознание, как навязчивая мелодия.

— Я пробовала. Они пугаются. Убегают. Один, — она поморщилась, — кинул камень. Ты чуть не разбилось, а я чуть не рассыпалась вместе с тобой.

«Это было неприятно», — признало Зеркало. — «Он не хотел слушать».

— Никто не хочет слушать, — Лина отошла от Зеркала и принялась расхаживать по комнате. Она двигалась бесшумно, крадучись, как дикий зверь, привыкший не привлекать внимания. Руки она спрятала в карманы кардигана — так ей было спокойнее. — Алиса заманила меня. Специально. Чтобы выйти.

«Да, специально. Она была здесь восемь лет до тебя. И кто-то был до неё. И до того кто-то. Зеркало старое, Лина. Оно помнит всех».

— Я больше не могу быть следующей в этой цепочке, — она остановилась у стены и прислонилась лбом к холодному камню. Так она стояла часами, когда уставала думать. — Я хочу домой.

«Домой, — эхом повторило зеркало. — Домой, домой. А что ты там забыла? Там все выросли. Соне сейчас восемнадцать. Твои родители они уже, наверное, перестали ждать».

— Не перестали, — выдохнула Лина, но сама не поверила своим словам.