Эларис: День, когда всё изменилось

Алена Орион

Эларис: День, когда всё изменилось

Глава 1: Заявление о капитуляции

Корсет был не просто одеждой — он был заявлением о капитуляции.

Флейм замерла перед зеркалом, стараясь дышать мелко и экономно, словно воздух в комнате стал платным. Костяные пластины, обтянутые кремовым шелком, впивались в ребра, напоминая о себе при каждом вдохе. Золотая нить, которой была расшита ткань, холодила кожу, а тугая шнуровка за спиной превращала позвоночник в несгибаемую стальную спицу.

— Не сутулься, — донесся голос матери.

Леди Кейрн даже не подняла глаз от массивной шкатулки. Она перебирала украшения с таким видом, будто заново пересчитывала золотой запас королевства. Шорох бархатных подушечек и сухое постукивание камней друг о друга в тишине комнаты звучали как обратный отсчет.

— Я не сутулюсь, мам, — Флейм попыталась расправить плечи, но корсет тут же напомнил о границах дозволенного резким уколом под лопатку. — Я просто пытаюсь договориться со своими легкими о мирном сосуществовании.

— Дышать можно и с прямой спиной. Это вопрос дисциплины, а не объема легких.

Мать поднялась. В её движениях сквозила та самая эльфийская отточенность, которую она, будучи человеком, довела до абсолюта за годы жизни в высшем свете. Она подошла к Флейм, держа в пальцах два увесистых украшения.

— Жемчуг или сапфиры? — Она замерла, склонив голову. Это не был вопрос, требующий ответа — это был анализ эстетической совместимости.

— Мне всё равно, — честно призналась Флейм.

— Тебе всегда всё равно, — в голосе матери не было злости, лишь привычная, тонкая, как папиросная бумага, усталость. Она поднесла жемчужину к лицу дочери. — Жемчуг. Твоя кожа в свете магических ламп станет фарфоровой. Сапфиры превратят тебя в ледяную статую, а у нас сегодня другая задача.

Флейм уставилась в зеркало. Отражение казалось чужим — слишком гладким, слишком «правильным». Нилла, горничная, сотворила с её каштановыми волосами настоящее чудо архитектурной мысли. За тридцать минут она усмирила непокорные кудри, превратив их в безупречный каскад. Флейм знала: это ненадолго. Через час одна прядь непременно выскользнет у виска, через два — прическа превратится в тот самый «художественный беспорядок», который мать называла катастрофой, едва сдерживая дрожь в голосе.

В карих глазах Флейм, подернутых золотистой дымкой, заплясали искры иронии.

— Ты сегодня будешь умницей? — Мать аккуратно, почти без касаний, продела швензу серьги в мочку её уха. От неё пахло сухой лавандой и чем-то металлическим — магическими притирками для сохранения молодости.

— Я всегда воплощение благоразумия.

— Флейм.

— Мама.

Леди Кейрн выдохнула — медленно, с достоинством человека, привыкшего к затяжным осадам. Она обошла дочь, вставая у неё за спиной. В зеркале они выглядели как две версии одной и той же картины: одна — законченная, покрытая защитным лаком, другая — всё еще набросанная дерзкими, живыми мазками.

— Лорд Вейн будет сегодня, — обронила мать, поправляя невидимую складку на платье дочери.

— О, я в этом не сомневалась. Такие, как он, не пропускают возможности выгулять свои ордена.

— Он интересовался тобой на прошлом приёме. Очень предметно.

— Знаю.

— Ему сорок семь. У него три поместья и…

— И три покойные жены, — закончила Флейм за неё. — Давай называть вещи своими именами. Статистика не на его стороне.

Мать поджала губы, её пальцы на мгновение замерли на плече Флейм.

— Люди теряют близких. Это трагедия, а не повод для твоих язвительных замечаний.

— Трижды — это уже не трагедия, это серийная привычка.

— Флейм! — Мать развернула её к себе, заставляя смотреть в глаза. Её ладони были сухими и теплыми. — Ты молода, талантлива, у тебя имя, которое открывает любые двери. У тебя есть Искра. Но ты тратишь время на то, чтобы доказывать профессорам в Академии, что их формулы горения несовершенны.

— Потому что они правда несовершенны, — тихо, но твердо вставила Флейм.

— Я хочу, чтобы тебя носили на руках, — голос матери вдруг дрогнул, в нем проступила неожиданная мягкость, от которой у Флейм защемило в груди. Она поправила выбившийся локон у виска дочери — этот жест был искренним, лишенным светского лоска. — Чтобы ты не знала, что такое холодные лаборатории и подсчет каждой монеты на реагенты.

— Но мне нравятся лаборатории.

— Просто… — Мать замолчала, подбирая слова. — Просто будь сегодня любезной. Не спорь. Не доказывай теоремы на паркете. Можешь сделать это ради меня?

Флейм посмотрела на мать. На тонкие морщинки в уголках её глаз, на едва заметную седину, которую та больше не считала нужным прятать за иллюзиями. В этом взгляде было столько неприкрытого страха за будущее дочери, что все саркастичные ответы застряли в горле.

— Могу, — выдохнула Флейм, чувствуя, как корсет сдавил грудь еще сильнее.

Мать заметно расслабилась. Напряжение, державшее её плечи, ушло.

— Вот и хорошо. Ты прекрасна. Даже с этим выражением лица.

— С каким еще?

— С тем самым, которое говорит, что ты уже придумала, как превратить этот вечер в грандиозный скандал, — мать едва заметно улыбнулась.

Флейм ответила ей широкой, ослепительно-невинной улыбкой.

— Скандал — это так вульгарно, матушка. Я предпочитаю называть это «ярким финалом».

* * *

Карета покачивалась на мостовой — мягко, убаюкивающе, словно колыбель. Столица за окном проплывала в россыпи вечерних огней, размытых легкой дымкой. Флейм прижалась лбом к прохладному стеклу, наблюдая за фонарщиками. Крохотные фигурки с длинными шестами заканчивали свой обход; магические огни вспыхивали один за другим вдоль улицы, точно золотые бусины, нанизанные на невидимую нить.

Где-то в глубине переулка взорвалась смехом компания молодых людей — слишком громко и бесшабашно для благопристойного квартала. В щель приоткрытого окна просочился запах жареных каштанов: сладкий, с отчетливой горчинкой дыма, по-настоящему осенний. Флейм жадно вдохнула его, стараясь запомнить этот миг.

Она любила этот город. Не за выбеленные фасады и не за строгость парковых аллей — хотя Эларис был бесспорно красив. Она любила его за хаос. За то, что он был живым, ершистым и совершенно непредсказуемым. Здесь можно было свернуть за угол и мгновенно провалиться в квартал гномов, где воздух вибрировал от гула молотов и пах раскаленным металлом. А через две сотни шагов — оказаться среди домиков халфлингов, откуда вечно несло пряным рагу и где музыка не затихала даже в предрассветные часы.

Единый Эларис. Место, где драконорожденный посол из далекого Дарнасса в своих тяжелых чешуйчатых доспехах мог делить тротуар с дочерью торговца зерном, и это никого не приводило в трепет. Флейм иногда замирала от этой мысли, внезапно осознавая, насколько хрупким и прекрасным было это чудо — их жизнь под общим небом. Мир, который казался вечным просто потому, что другого они не знали.

Мать всю дорогу хранила молчание. Она смотрела в противоположное окно, и в тусклом свете каретных ламп её профиль казался высеченным из мрамора. О чем она думала? О долгах семьи? О выгодных партиях? Флейм не спрашивала. Иногда тишина между ними была гораздо честнее любого разговора — в ней не нужно было притворяться «умницей» и подбирать правильные слова.

Глава 2: Тень дракона

Дворец умел производить впечатление. Флейм отдавала ему должное каждый раз: это был тот редкий случай, когда вызывающая роскошь не скатывалась в безвкусицу. Белокаменные колонны взмывали вверх на три человеческих роста, подпирая расписные своды. Люстры — каждая размером с каретную кабину — заливали зал ровным, медовым светом. Казалось, внутри каждой хрустальной подвески заперто по крошечному, послушному солнцу. Вдоль стен в высоких вазах томились огромные белые пионы. Их пряный, густой аромат кружил голову, заставляя забыть о душном запахе пудры и пота. Эльфийская декоративная магия в чистом виде: у людей цветы вяли через несколько часов, здесь же они оставались вызывающе свежими до последнего гостя.

Флейм вошла следом за матерью, избавилась от плаща и на мгновение замерла у входа, просто чтобы впитать этот масштаб.

Зал кипел. Около двухсот гостей: люди в тяжелых парчовых камзолах и юбках на обручах, занимавших столько места, будто каждая дама была отдельным государством. Эльфы держались особняком, небольшими группами. Они выглядели так, как и подобало их расе на людских приемах: снисходительно-безупречно, словно они не пришли на бал, а милостиво позволили празднику случиться в их присутствии. В стороне, прислонившись к стене, стояла пара гномов в парадных доспехах с золотой насечкой. Они цедили пиво из тяжелых кружек и переговаривались с видом мастеров, которым здесь уютно, но чертовски непривычно.

Смех Дары Флейм услышала раньше, чем увидела её саму. Короткий, искренний, лишенный светской фальши, он прорезал гул голосов, как чистая нота. Дара уже заметила подругу — она приветственно приподняла бокал и ловко свернула разговор, уходя так мягко, что собеседник вряд ли почувствовал себя брошенным.

— Ты опоздала на целых пятнадцать минут, — заметила Дара, подходя ближе.

— Корсет, — лаконично выдохнула Флейм.

— Аргумент принят, — Дара окинула её быстрым, рентгеновским взглядом. — Жемчуг? Хороший выбор. Мать?

— Она самая.

— Она права. Как и всегда.

Дара была воплощением спокойного знания. Её бледно-золотистое платье казалось продолжением кожи, а единственная янтарная заколка у виска стоила, вероятно, больше, чем весь гардероб средней дворянки, но не кричала об этом. Флейм порой до боли завидовала этой её способности — выглядеть готовой ко всему, не потратив на подготовку ни одной лишней нервной клетки.

— Лорд Вейн уже здесь, — вполголоса произнесла Дара, не меняя выражения лица. — У дальней колонны. Борода стала еще монументальнее. Твоя мать смотрит на него так, будто уже расписала ваши будущие расходы на три года вперед.

— Мама всегда всё решает в первом акте.

— Это её суперсила, — Дара сделала глоток вина и едва заметно кивнула в сторону. — Иди к послу из Дарнасса. Я прикрою.

— К Лейре? Зачем? — Флейм нахмурилась, чувствуя, как корсет протестующе скрипнул.

— С того, что Вейн уже взял след и движется сюда с грацией груженой баржи. И, насколько мне известно, он боится драконорожденных больше, чем бесплодия своих земель, — Дара едва заметно усмехнулась, поправляя янтарную заколку. — Лейра — это ходячая зона отчуждения. К нему никто не подойдет без официального протокола, а значит, там ты в безопасности. К тому же, он единственный в этом зале, кто не пахнет нафталином и скукой. Иди. Это приказ.

— Ты лучший стратег в моей жизни, — шепнула Флейм.

Она развернулась и пошла к окнам, стараясь сохранять походку «светской леди», хотя внутри всё клокотало от желания просто побежать. На ходу она ловко перехватила бокал красного вина с подноса зазевавшегося слуги — не столько ради вкуса, сколько ради возможности занять руки и выглядеть непринужденно. Тёмная жидкость едва качнулась у краев, но Флейм уверенно сжала тонкую ножку бокала, направляясь прямиком в сторону посла.

Лейра стоял у высокого окна, и казалось, сама ночь за стеклом была его продолжением. Вокруг него действительно образовался невидимый барьер — футов пять пустого паркета, который гости обходили по широкой дуге. Драконорожденный посол был монументален. Медная чешуя на его скулах поблескивала в свете люстр, а золотые глаза с вертикальными зрачками смотрели на танцующих с тем бесстрастным любопытством, с каким смотрят на муравейник.

Флейм решительно перешагнула невидимую границу его личного пространства. По залу пронесся тихий шепоток — дочь лорда Кейна снова нарушала правила, подходя к «опасному» гостю без посредников.

— Хорошее вино? — спросила она, останавливаясь в шаге от него.

Он перевел на нее взгляд. Зрачки сузились, фиксируя цель.

— Среднее, — голос Лейры был глубоким, с отчетливой хрипотцой, напоминавшей треск углей. — Но сойдет за топливо для вежливости.

— Могу посоветовать столик у северной стены. Там красное из другой бочки, урожай более удачный, судя по тому как решительно пустеют подносы с бокалами.

— Ценные сведения, — он едва заметно наклонил голову. — Лейра. Посол Дарнасса.

— Флейм. Просто гостья.

— Просто гостья с талантом к разведке. Приятно познакомиться, Флейм.

Флейм собиралась ответить чем-то столь же светски-отстраненным, но краем глаза заметила в отражении оконного стекла, как у главного входа зашевелилась толпа. Лорд Вейн настиг леди Кейрн. Они замерли в начале прохода, озираясь по сторонам. Мать приподняла подбородок, сканируя залу тем самым взглядом, от которого у Флейм с детства холодело в груди.

Флейм инстинктивно шагнула глубже в «мертвую зону» вокруг посла, почти коснувшись его локтя.

— Вы не против? — спросила она уже тише, пытаясь поймать его взгляд. — Побыть моей крепостью на эти пять минут?

Лейра не шевельнулся, но его зрачки-щелочки мгновенно скользнули по залу, безошибочно вычисляя источник угрозы в лице матери и Вейна. Он чуть склонил голову, и медная чешуя на его шее издала сухой, мелодичный звук, столкнувшись с жестким стоячим воротником мундира.

— В Дарнассе говорят: «Тень дракона — самое безопасное место в пустыне», — пророкотал он. — Пользуйтесь моим гостеприимством, Флейм. Мне всё равно было невыносимо скучно наблюдать за тем, как эти люди пытаются казаться важнее, чем они есть на самом деле.

Он чуть довернул корпус, окончательно закрывая её своим мощным плечом от центра зала. Дистанция сократилась настолько, что Флейм почувствовала исходящий от него жар — драконорожденные всегда были теплее людей. Чтобы видеть его лицо, ей пришлось заметно задрать голову, и в этом положении она казалась себе совсем хрупкой, хотя Лейра смотрел на неё без тени превосходства.

Затянувшаяся пауза могла бы стать неловкой, но посол решил её разбавить.

— Я слышал ваше имя в Академии, — сказал он, и в его голосе проснулось любопытство, которого не было раньше. — Старые маги ворчат о «дерзкой девчонке», которая ставит под сомнение законы стихий. Расскажите мне... почему они так боятся вашей «неправильной температуры»? В моем краю ценят огонь, который способен плавить скалы, а не тот, что едва согревает чайник в гостиной.

Флейм почувствовала, как внутри шевельнулся азарт. Впервые за долгое время кто-то спросил её о деле, а не о цвете её платья или длине шлейфа.

— Потому что они застряли в учебниках трехсотлетней давности, — она подалась чуть вперед, окончательно забыв о приличиях и дистанции. — Они боятся, что если позволить Искре резонировать с волей мага, а не с жесткой сухой формулой, пламя станет нестабильным. Но нестабильность — это и есть жизнь! Если запереть огонь в идеальную клетку, он просто... гаснет. Становится безжизненным светом, в котором нет души.

Лейра слушал её, не перебивая. В его глазах отражалось пламя сотен свечей, заставляя золотые зрачки сиять, точно расплавленный металл в горне.

— Живой огонь, — повторил он, и в его рокочущем голосе послышалось явное одобрение. — Редкая мысль для этого сонного, застывшего города. Вы мне нравитесь, Флейм. В вас больше чешуи и истинной силы, чем во многих моих соплеменниках.

Флейм искренне улыбнулась. Ей было удивительно легко рядом с этим огромным, пугающим всех существом. Ей хотелось расспросить его о том, как укрощают пламя в горах Дарнасса, но случайный взгляд в сторону заставил её сердце пропустить удар.

Глава 3: Красное на белом

Леди Кейрн уже стояла рядом с Дарой. Она вежливо, но непреклонно допрашивала подругу, а лорд Вейн за её спиной, как верный пес, преданно переминался с ноги на ногу. Мать медленно поворачивала голову, дюйм за дюймом сканируя зал. Еще мгновение — и она вычислит Флейм даже за широкой спиной Лейры.

— Кажется, моя крепость вот-вот подвергнется осаде, которую не выдержит даже дракон, — прошептала Флейм, нервно сжимая ножку бокала так, что побелели костяшки пальцев.

Лейра снова проследил за её взглядом и понимающе хмыкнул. Его губы тронула суровая усмешка.

— Матриархи — это единственная сила в мире, способная остановить легион на скаку. Вам лучше сменить позицию, Флейм, пока они не зажали вас в угол.

— Мне было очень приятно познакомиться с вами, Лейра, — Флейм сделала быстрый, но безупречно-изящный реверанс. — Обещаю: в следующий раз мы обсудим термодинамику без угрозы немедленного замужества.

— Буду ждать, — посол приподнял свой бокал в прощальном жесте. — Идите. Я задержу их внимание на минуту, если они направятся в эту сторону.

Флейм благодарно кивнула и нырнула в гущу танцующих пар. План был прост: раствориться, стать невидимой, исчезнуть с радаров матери. Ноги сами несли в сторону дальних окон, где свет люстр вяз в тяжелых портьерах, а наряды гостей переставали слепить глаза.

До безопасной ниши оставались считанные шаги. В голове всё еще рокотал голос Лейры, а сердце колотилось от адреналина погони. Флейм на секунду обернулась, высматривая в толпе перьевой султан Вейна, и...

Дзынь.

Тонкое стекло бокала встретилось с чьим-то локтем. Тяжелая багровая волна выплеснулась вперед, пачкая безупречный, как свежий снег, шелк чужого рукава, выступающий из-под темного камзола

Флейм замерла. Она медленно подняла взгляд, уже готовя маску виноватой дурочки, но заготовленное «простите» застряло в горле.

Перед ней стоял Эларион.

Узнавание вспыхнуло – остро, мгновенно. Полгода назад у лорда Кейна он был единственным, кто не разглядывал её как экзотическую зверушку, пока она до хрипоты спорила о природе огня. Он тогда просто наблюдал — и это ледяное спокойствие врезалось в память лучше любых комплиментов.

Эльф выглядел возмутительно идеально. Светлые волосы — прядь к пряди, тёмно-синий камзол сидит как влитой. Рядом задохнулся на полуслове вельможа в орденах, чья пафосная речь оборвалась при виде багрового пятна на шелке. Знакомый взгляд Элариона, обычно направленный сквозь собеседника, в этот раз сфокусировался на катастрофе.

Знаменитая отстраненность дала трещину.

Эларион перевел взгляд с испорченного рукава на лицо Флейм. В глубине его глаз что-то менялось — медленно, как погода перед грозой. Он ждал.

Любая другая начала бы рассыпаться в извинениях. Но эхо одобрительного «живой огонь» от Лейры еще звенело в ушах, и Флейм вдруг почувствовала азарт. Она чуть склонила голову набок, с исследовательским интересом изучая дело рук своих.

— Красное на белом, — произнесла она, и голос прозвучал неожиданно четко в наступившей тишине. — Это называется контраст. В определенных кругах считается смелым художественным приемом. Вам идёт.

Пауза затянулась. Вельможа открыл было рот, чтобы возмутиться, но Эларион едва заметно повел подбородком. Короткого жеста хватило: старик мгновенно сдулся, пробормотал что-то невнятное и поспешно растворился в толпе.

В глазах эльфа — глубоких, как лесное озеро — прошла рябь.

— И в каких же кругах принято так радикально обновлять чужой гардероб? — спросил он. Голос оставался ровным, но в нем проснулась ирония.

— В тех, где честность ценится выше, чем умение не проливать напитки. Мы встречались у лорда Кейна, Эларион. Полгода назад вы выглядели так же... содержательно.

— Я помню вас, Флейм.

Он принял салфетку, которую она подхватила со столика. Пальцы на мгновение соприкоснулись. Короткий, как удар тока, импульс обжёг руку до самого плеча. Магический резонанс или просто статика? Сердце предательски ускорилось.

— Вы тогда доказывали хозяину дома, что он дилетант в вопросах температуры горения, — продолжил он, не сводя с нее глаз. — У бедняги Кейна до сих пор дергается глаз при упоминании огненной магии.

— Магия не прощает неточностей. Это было бы нечестно по отношению к стихии.

— По отношению к стихии... — повторил он, словно пробуя фразу на вкус. — Редкая в этих стенах преданность делу.

Слуга, возникший словно из воздуха, жестом пригласил гостя следовать за ним для спасения камзола. Флейм осталась у окна. Она могла бы уйти — идеальный момент, пока мать отвлечена. Но ноги не двигались. Музыка сменилась: усыпляющий ритм уступил место чему-то живому, с дерзкими синкопами и низким рокотом контрабаса.

Эларион вернулся через несколько минут. От недавней катастрофы на рукаве не осталось и следа.

— Вы не ушли, — заметил он, останавливаясь рядом. Теперь их разделяла та степень близости, которая заставляет либо отступить, либо затаить дыхание. Флейм не сделала ни того, ни другого.

— Музыка стала стоить того, чтобы её дослушать. Чистое совпадение.

— Разумеется.

Они стояли молча. Это не была тяжелая тишина — скорее, передышка, в которой обоим было странно уютно. Пока другие панически заполняли пустоту чепухой о погоде, Эларион просто смотрел на зал. Флейм чувствовала исходящее от него спокойствие, так непохожее на её собственную внутреннюю бурю.

— Вы не любите балы, — утвердительно сказала она, глядя перед собой.

— Я нахожу их... полезными для самонаблюдения, — ответил он после паузы.

— Это самый изысканный способ сказать «мне скучно до тошноты», который я когда-либо слышала.

Уголок его губ дрогнул в тени улыбки.

— Вы часто говорите людям правду в лицо?

— Почти всегда. Жизнь слишком коротка для фальшивых слов. — Она сделала глоток вина, поймав его взгляд. — Потанцуем?

Эларион посмотрел на свой рукав, потом на неё. В глазах промелькнул азарт.

— Вы только что пытались меня утопить.

— Именно поэтому я вам должна. Считайте это платой за моральный ущерб и испорченный шелк. — Она уверенно протянула ему руку.

Он медлил ровно секунду, а затем его пальцы сомкнулись на её ладони. Хватка оказалась неожиданно крепкой.

— Резонно.

Глава 4: Танец на краю кратера

Когда Эларион вывел её в круг, музыка сменила характер. Скрипки зазвучали резче, вступая в спор с виолончелью. Это не был чопорный менуэт; это была «Вольта» — танец, требующий опасной близости и безупречного равновесия.

Его рука легла на талию. Флейм ожидала прохладного прикосновения эльфа, но сквозь тонкий шелк почувствовала уверенное, живое тепло, совсем не вяжущееся с его отстраненным видом. Он двигался с той пугающей грацией, которая выдавала в нем не придворного щеголя, а бойца, привыкшего полностью контролировать свое тело.

— Надеюсь, танцуете вы лучше, чем целитесь бокалом, — негромко произнес он, делая первый шаг.

Они закружились. Флейм привыкла к партнерам, которые либо держали её слишком робко, либо неуклюже пытались доминировать, но здесь её вела неоспоримая сила. В этом вихре зал перестал существовать — остались только жесткий ритм и его ладонь, ставшая для неё единственной точкой опоры.

— Моя точность была безупречной, — парировала она, глядя прямо в его глаза. — Пятно легло именно туда, куда я... не целилась.

Эларион усмехнулся — одними глазами. Сдержанно, почти неуловимо.

— Ваша манера вести бой восхищает. Давно вы терроризируете столицу своим присутствием?

— С самого рождения, — Флейм выдержала его взгляд. — А вы, я слышала, здесь гость нечастый?

— Три недели. По меркам моего народа — я только что переступил порог.

— Нравится?

Эларион замолчал. Он действительно задумался, прежде чем ответить, и Флейм кожей почувствовала эту эльфийскую медлительность, пугающую и завораживающую одновременно.

— Город живой, — произнес он наконец. — У нас в Элварии спокойнее. Медленнее.

— Это плохо?

— Нет. Просто иначе.

В этот момент музыка взлетела, требуя рывка. Эларион притянул её к себе, уводя с траектории другой пары, и не спешил возвращать дистанцию. Флейм ощутила холод его шелка и запах леса после первого мороза — колючий, чистый, совершенно нездешний.

— Удивительно, — выдохнула она, глядя, как свет свечей дробится в его зрачках. — Самый невозмутимый эльф в столице, а сердце колотится так, будто вы только что закончили фехтовальный поединок. Я вас пугаю, Эларион?

Эларион не отвел взгляда. Он не разрывал дистанцию, словно проверяя на прочность собственную хваленую выдержку.

— Трудно сохранять равновесие, когда танцуешь на краю кратера, — негромко отозвался он. — От вас исходит почти осязаемый жар, Флейм. И дело не в духоте этого зала.

— Это магия, — она чуть вскинула подбородок, принимая вызов. — Моя стихия редко бывает спокойной.