Танцовщица и Бедуин

— Эй… почему ты меня трогаешь? Арабская женщина такого не разрешит до свадьбы. А меня, значит, можно? — Саиф ни на секунду не растерялся. В его темных глазах вспыхнул откровенный, горячий азарт, от которого у меня взбунтовался пульс. Он обнял меня чуть крепче, наклонился к самому уху и тихо, с усмешкой ответил:

— Но ты ведь не арабка.

— Ах вот как? — я возмутилась, пытаясь высвободиться — Значит, с иностранками правила не работают?

— С иностранками — нет, — он рассмеялся, и его шепот опалил мне шею. Саиф на мгновение прижал меня к себе так близко, что я почувствовала частый шаг его сердца. — А с тобой, Аксинья, правила вообще исчезают. Кидай уже свой шар, чемпионка.

На следующей неделе Саиф вез меня вглубь Ливийской пустыни. Идиллия боулинга сменилась чистым колоритом. Посреди бескрайних барханов, словно из ниоткуда, выросло ограждение — огромный загон, где копошилась целая орава верблюдов. Я на секунду растерялась перед этой стеной из живой, фыркающей массы. Верблюдов было много, они тянули свои длинные шеи и шумно требовали внимания.

— Не бойся, Аксинья, — Саиф улыбнулся и вложил в мою ладонь кусок свежего хлеба. Я подошла к ограде, держа спину ровно, как на сцене. Страх колотился в груди наперебой с восторгом. Смесь адреналина и трепета — чистый кайф! Огромная верблюжья морда наклонилась ко мне, и я замерла. Их толстые, мягкие, бархатные губы аккуратно и нежно, слизывали хлеб прямо с моей открытой ладони. Это было и жутко, и щекотно, и до безумия круто. Я смеялась во весь голос, оборачиваясь на Саифа, который смотрел на меня так, будто я только что укротила целое стадо львов. Пока я раздавала угощения, местные работники в длинных робах подозвали нас ближе. Пару минут ловких движений — и они протянули нам пиалы с теплым верблюжьим молоком. Я остановилась в нерешительности, разглядвая непривычный напиток с осторожностью, и долго настраивалась на то, чтобы сделать первый глоток. Я волновалась вдруг мое тело не примет такой редкий продукт. Глядя на то как работники пакистанцы и Саиф пьют молоко смело и легко, я все-таки сделала глоточек. Сладковатый, непривычный вкус, но мне понравилось. Мы допивали его прямо там, под палящим солнцем, чувствуя себя настоящими кочевниками. А вокруг нас царила смиренная тишина пустыни.

Упрямая верность.

В трёхстах километрах от отеля у подножия гор Аль-Айна каменистая пустыня уступала место зелени древнего оазис. Женская половина дома семьи Аль-Мансури погружалась в ночную прохладу. В комнате пахло сухой лавандой, дорогим камбоджийским удом и мятным чаем. Свет от резного медного светильника отбрасывал на стены живые ползущие тени, похожие на сплетение рогов орикса. Лейла сидела на широкой софе, прислонившись спиной к вышитым подушкам. Её длинные пальцы двигались плавно и размеренно — она медленно, круговыми движениями втирала в запястья масло темной таифской розы. В углу комнаты дремлюще поблёскивали кованые сундуки с её нетронутым махром — ливанским атласом и брусками благовонных смол, которые пылились здесь с той самой роковой ночи, когда их общая жизнь раскололась надвое. Пять долгих лет Лейла послушно несла свой траур, оставаясь для Саифа его единственной нареченной по закону предков. Её мать, сидевшая напротив, налила чай в маленькие пиалы. Поднявшийся ароматный пар на мгновение скрыл её строгое лицо. Почти шёпотом, она сказала:

— Твоё предсвадебное уединение затянулось на годы, дочь моя. Саиф совсем забыл дорогу к родному порогу. Город портит кровь наших мужчин. — В их женских разговорах на базаре и в гостях давно шепчутся, что Дубай ослепляет ядовитыми огнями, манит развратом и доступностью чужестранок. — Закон Урфа* крепок, но Саиф слишком долго дышит этим порочным воздухом. — Лейла подняла глаза:

— Пусть бегает за ветром, уми, — её голос прозвучал ровно, — Мужчина в пустыне может пить из любого грязного источника, когда иссушен жаждой. Но возвращаются они всегда к подножию своего родного купола. Саиф связан со мной не просто обещанием отцов. Наш брак — это его возвращение к роду после всего, что он потерял. Ему придётся закрыть этот счёт перед племенем. И он придет. — Мать посмотрела на дочь с глубоким уважением и явным одобрением. Эта девочка была соткана из бедуинского упрямства. Она умела держать осаду так, как умеет ждать сама пустыня — безмолвно и беспощадно.

А на другом конце предрассветных песков Саиф заглушил мотор у чужого замка.

Песок

Время в Эмиратах течет иначе. Позади шестьдесят дней изнуряющего боя с собственным притяжением – два месяца пока Саиф осаждал меня своим вниманием, а я отчаянно держала дистанцию. Долгое ожидание сгущало воздух между нами. Пространство сужалось до размеров ковра и скрывать взаимный голод становилось уже невозможно.

Вечер опустился на дюны внезапно, спрятав нас под нежным покровом неба, по которому кто-то щедро рассыпал звезды. Его Лэнд Крузер стоял рядом, а мы сидели на расшитом полотне прямо посреди бескрайнего золотого безмолвия. Он включил колонку с музыкой. Это был халиги. Мой любимый арабский ритм. В переводе «халидж» означает «залив». Я танцую заливский танец халиджи тоже. Он интересен тем, что движения головой имитируют голову верблюда. Я много танцевала этот танец в Дубае, так как местные там его очень любят, а потом я лечила свою шею от перенагрузок. Но самое красивое в этом танце это движения волосами. Они имитируют волны и восьмерки в воздухе. Этот танец очень отличается от танца живота. Он даже исполняется в длинной закрытой абае, расшитой канилью и кристаллами. Я люблю Халиджи. Услышав знакомый ритм, я начала делать характерные верблюжьи движенья и Саиф подхватил их. У него получалось! С абсолютной точностью он ловил эту пластику, гипнотически двигая шеей вперед и назад в такт ударам. Я оказалась рядом с носителем культуры моего танца. Он делал эти движения лучше меня. И вдруг мы синхронизировались и превратились в верблюдов на песке. В ту секунду вокруг нас замкнулся невидимый золотой контур и меня обдало дурманом. Ритм залива всегда напоминал что-то трансовое по стилю исполнению.

* Урфа (араб. Аль-Урф) – неписанное обычаевое право и строгий кодекс чести бедуинских племен оазса Лива, веками регулировавший жизнь в пустыне Руб-эль-Хали до появления современного законодательства ОАЭ.

Если бы любой западный человек увидел, как мы имитируем верблюдов он бы решил, что мы накурились травки, но в этом и есть суть заливской музыки - расслабиться и слиться с природой.

Меня поражало, с каким спокойным достоинством он колдовал над ужином: в свете электрической плитки аромат пряной курицы с овощами разливал вокруг домашнее тепло.

— Знаешь, в этом есть какое-то чудо, — нарушила я тишину, наблюдая, как он берет горсть сухого песка и начинает начищать им пустую чашку. — У тебя есть электрический огонь посреди пустыни, но ты моешь посуду так, будто на дворе всё еще древний век.

Он негромко рассмеялся, и этот звук слился с сухим шорохом песчинок под его пальцами.

— Песок — это самое чистое, что создала природа, — Ответил он, не отрываясь от дела. — Вода в пустыне — это жизнь, её нельзя тратить на фарфор. К тому же, песок помнит всё: он очищает не только посуду, но и мысли.

Я смотрела на его руки, уверенные и сильные, и понимала, что эта простая привычка трогает меня сильнее любых наигранных изысков.

— Поэтому пустыня всегда окутана загадкой в глазах людей западных? — Прошептала я, принимая из его рук идеально чистую, теплую чашку. — Чтобы ее понять в ней надо родиться. В этих песках, в дюнах, в тишине.

Я приподнялась с ковра, желая помочь ему собрать посуду, но едва мои пальцы коснулись края подноса, все пространство вокруг потеряло вес. Саиф опустил поднос и в следующую секунду оказывается рядом мгновенно. Его ладони властно и нежно обхватывают моё лицо, фиксируя меня в пространстве, словно священный артефакт, который он наконец решил присвоить. Его губы накрывают мои с первородным безумием. От него пахнет неволей и дикой свободой. Я чувствую, как его пальцы слегка дрожат у моих висков, в то время как поцелуй становится глубже, властнее, вытягивая из меня саму душу и, подчиняя каждую мою мышцу его сильным рукам. Я увязла в запахе его кожи, готовая упасть ниц перед высшей волей.

Это было похоже на приход в полумрак древнего храма, где еще страшно от чувства совершенного греха, но уже легко от божественного принятия.

Когда его губы наконец отпускают мои, пустыня вокруг кажется оглушительно немой. В этом безмолвии мы замираем, глядя друг другу в глаза, читая беззвучную молитву. В этой сакральной пустоте дюн рождается нечто большее, чем голос тел — кровное узнавание, превратившее нас в двух паломников у алтаря бесконечной ночи.

А потом нас окутывает тихий рокот мотора и мелькающие огни ночного шоссе. Мы успеваем съехать с диких песков Ливы на асфальтированную трассу, и только свет фар выхватывает из темноты бесконечные полосы асфальта. Внезапно в зеркале заднего вида вспыхивают красно-синие огни. Пульс подскакивает мгновенно. Полиция. В этой стране ночные свидания в пустыне, когда вы не женаты, — это всегда прогулка по лезвию бритвы. Один неверный донос, подозрение в нарушении общественной морали, и меня могли выслать из страны или, что еще унизительнее, принять за одну из тех золотоискательниц, что ищут удачи у богатых локалов. Мое сердце колотится так, что, кажется, его слышно снаружи. Саиф остановился и медленно опустил стекло. Офицер в форме подходит к машине, его взгляд холодный и изучающий. Я замираю, стараясь не дышать.

— Ваши документы, — Звучит сухо. Саиф протягивает наши ID, и в его движениях нет ни намека на уязвимость. Зафиксировав взгляд на лице полицейского он уверенно произносит:

— Это моя девушка. Мы едем домой. — Он сказал это вслух. Перед представителями закона. Перед государством, которое этого не одобряет. Он прикрыл меня своим именем, своим статусом, своим спокойствием. В ту секунду он был бедуином-защитником, за которым я готова была идти в глубь Умм-эль-Самим* Полицейский вернул документы и кивнул. Мы тронулись. Первым рассмеялся Саиф: легко и азартно, как-будто только что выиграл в опасную игру.

— Аксинья, с тобой вечно какие-то приключения! — он качает головой, не сводя глаз с дороги.

— Не со мной, а с тобой! — Отвечаю я, чувствуя, как адреналин медленно сменяется облегчением. — Это ты заезжаешь туда, где нас ищут неприятности.

— Ну ладно, — он широко улыбнулся, накрывая мою руку своей. — Это я виноват, Хабиби.

Я улыбалась в ответ, глядя на его профиль. В тот момент я верила: если он смог признать меня перед законом, значит, он сможет признать меня и перед семьей.

Впервые за долгое время мне не хотелось привычно закрыться, выставить колючки и убежать от близости. Мои травмы, обычно пульсирующие под кожей, в эту ночь затихли, убаюканные его спокойной силой и тем, как бережен он был со мной.

* Умм-эль-Самим («Мать ядов») – смертельно опасная, закрытая область зыбучих солончаков на границе Омана и Саудовской Аравии, где бесследно исчезали целые караваны.

3. ОДЕЯЛО ИЗ СОЗВЕЗДИЙ

«Я слышу тебя, аромат миндаля

Уведи за собой, отдаюсь до конца

Эхом молитвы, ладони открыты

Знаменье Творца.

Танцую в тебе, тело дрожит

Сердца ритм мной говорит

Зеленый каштан, я читаю Коран

Слышишь? Зовет барабан.

Колдуньей зовешь, обнимаешь, как Бог

Несчастья убьешь, на любовь обречешь

Горы песка, обнаженная я

Следы молока, поглощай меня»

А к с и н ь я

Это были дни, сотканные из парчового золота и пахнущие бахуром. Время превратилось в бесконечный поток из его тихих звонков на рассвете, долгих поездок по бесконенечным дорогам среди песков и взглядов, в которых я больше не искала подвоха. Мы стали друг для друга своего рода убежищем: он открывал мне Эмираты, которые не увидит ни один турист, а я позволяла ему заглядывать в те уголки своей души, где раньше горел только аварийный свет. В эти месяцы я почти поверила, что мои шрамы затянулись, а песок пустыни надежно похоронил под собой всё то, что заставляло меня вздрагивать от каждого резкого звука в прошлом. Все еще где-то внутри я понимала, что хожу по канату над пропастью, но, несмотря на мою израненную душу, это было время безоплачной чистоты, когда казалось, что были только мы и горячий ветер пустыни. После моего шоу в полночь в отеле всё замирало, но для меня в этот час жизнь только набирала обороты. Телефон вибрировал коротким: «Я за воротами. Жду». Сердце пускалось в галоп, обгоняя ритм самой быстрой таблы. Чтобы не плодить слухи среди персонала и не давать повода для косых взглядов, я совершала свой личный обряд превращения. Я накидывала черную шелковую абаю прямо поверх сценического грима или домашнего платья. Одно движение — и яркая танцовщица исчезала, растворяясь в тени. Я скользила по коридорам отеля, как призрак, бесшумно ступая по мрамору в мягких туфлях. В этом был пьянящий драйв: бежать через служебный выход, чувствуя, как прохладный ночной воздух касается лица, и видеть на горизонте свет его фар. Он ждал, не выходя из машины, как заговорщик. Я запрыгивала на переднее сиденье, скидывала с головы темный капюшон, и он смотрел на меня так, будто я только что совершила побег из самой охраняемой крепости мира. Он любил называть меня принцессой из замка. Мы срывались с места, уносясь вглубь Ливы, прочь от камер, правил и чужих глаз. Саиф глушил мотор и за секунду расстилал на песке наш привычный ковер. Оказавшись там, укрытые тяжелым одеялом из созвездий, мы были единственными живыми людьми во вселенной. Я лежала в его руках, всё еще чувствуя кожей шелк абаи, и мы много смеялись — от облегчения, от этой тайны, от того, что мы обманули всех. Он дрожал от счастья, прижимая меня к себе, а я верила, что если мужчина готов вот так, в полночь, украсть тебя у целого мира, значит, этот мир никогда не сможет нас разлучить.

Мы целовались как сумасшедшие — так, будто пытались надышаться друг другом на всю оставшуюся жизнь. Его губы были горячими, со вкусом пряного карака и ночного ветра.

В какой-то момент он отстранился и, глядя мне прямо в глаза, прошептал:

— My green eye... — затем тихо добавил — Я буду учить тебя арабскому — сказал он, зарываясь пальцами в мои густые волосы. Он открыто улыбнулся и продолжил:

— Повторяй за мной: Сабах эль-нур. Утро света.

— Сабах… эль… нур? — я выдала это с таким старательным акцентом, что сама невольно рассмеялась.

Он бархатно рассмеялся, запрокинув голову к звездам.

— Нет, моя Хельва, это звучит так, будто ты пытаешься напугать песок. Глубже, вот здесь, — он коснулся пальцами моих губ, — Са-бах эль-нур.