Картографы пустоты

Остальные четверо, кому отправили запрос, стёрли сообщение в течение часа. Варро держал его в защищённой папке. Это означало либо нерешительность, либо интерес — и то и другое делало его полезным.

Рива отметила это в отчёте и получила задание: наблюдение, никакого прямого контакта, доклад при любом движении в сторону Эреб-49. Простое задание для аналитика второго года — стажёрская работа, которую ей дали скорее всего потому что она была единственной свободной на этой неделе.

Она смотрела, как Варро допивает кофе в одиночестве после ухода старика, как кладёт на стойку оплату наличными — не через чип, что было интересной деталью — и встаёт. Потом открыла досье на Йоргена Торна.

Старый картограф с чистой историей, давно знакомый с Варро. На первый взгляд — ничего примечательного. На второй — Торн трижды подавал заявки на картографирование секторов в той же навигационной зоне, что и Эреб-49. Все три раза отзывал заявку в последний момент. Последний раз — семь лет назад.

Рива добавила это в отчёт, поставила пометку «требует проверки» и отправила куратору.

За иллюминатором её рабочей каюты в новом блоке висело звёздное поле — красивое, далёкое, совершенно спокойное. Она смотрела на него минуту, потом задёрнула штору и вернулась к работе.

Глава 4Контракт с собой

Я провёл на Лимбе двое суток — столько же, сколько проводил после любого контракта, и старался, чтобы эти двое суток ничем от прочих не отличались. Спал в каюте Мерты, ел в тех же местах, по утрам пил кофе у иллюминатора, выходящего в технический колодец, и смотрел, как там, внизу, кто-то в сотый раз чинит одну и ту же трубу. Раз сходил в «Нулевую отметку», выпил, ни с кем не разговаривая, послушал чужие разговоры о грузах, ценах и маршрутах — ту ровную станционную болтовню, которая на Лимбе заменяет тишину. Всё как всегда.

Разница была только во мне. Я ловил себя на том, что смотрю на привычные вещи чуть дольше, чем они того стоят, — на исцарапанную стойку бара, на дешёвый ровный свет торговой палубы, на Мерту, которая, не спрашивая, оставляла мне у двери термос. Так смотрят на то, к чему, может быть, не вернёшься. Прямо себе я этого не говорил. Но, уходя, оставил Мерте плату за лишний месяц, которого не будет, — сам не зная зачем. Она взяла, посмотрела внимательно и ничего не спросила. На Лимбе не спрашивают.

На третий день я понял, что давно уже не думаю — просто жду, пока решение само не дозреет. Оно дозрело за завтраком, когда я смотрел на стакан с водой и вдруг поймал себя на том, что мысленно уже прокладываю маршрут от стыковочного шлюза до навигационного окна выхода.

Решение было принято. Оставалось только сообщить об этом Солу.

* * *

Я вернулся на «Иглу» в середине дня. Сол доложил о завершении диагностики — всё в норме, левый маневровый двигатель по-прежнему подвывает на третьей секунде разгона, система рекуперации воздуха по-прежнему пахнет горелой пластмассой в районе шпангоута номер четыре. Я сказал, что знаю, и попросил рассчитать стартовое окно на завтрашнее утро.

— Маршрут к Эреб-49? — уточнил Сол.

— Да.

— Стартовое окно — завтра в 06:14 по станционному времени. Оптимальный выход через третий шлюз. Расчётное время до цели с учётом разгона и торможения — двадцать три месяца. Из них около двадцати одного — крейсерский режим с криосном.

Двадцать три месяца. Почти два года в одну сторону, и столько же обратно, если будет куда возвращаться. Я знал эту цифру — сам считал на Лимбе, после того как получил координаты. Но услышать её вслух было немного другим делом.

— Занеси в маршрутный журнал как исследовательский рейс, категория — независимая экспедиция.

— Выполнено. Кэйн, — добавил Сол после короткой паузы, — в Навигационном реестре сектор Эреб-49 по-прежнему помечен как зона повышенного риска. Страховое покрытие на такие маршруты не распространяется.

— Знаю.

— Просто фиксирую для журнала.

— Зафиксировал. Спасибо.

Сол замолчал. Я пошёл собирать снаряжение.

* * *

Криокамера располагалась в кормовом отсеке, за технической переборкой. Я открыл её, осмотрел уплотнители, проверил температурный контур и систему подачи седативного газа — всё штатно. Потом достал из рундука личный аварийный набор и переложил его в боковой карман камеры, где он был бы под рукой сразу после пробуждения. Привычка, выработанная после третьего или четвёртого рейса.

Я закрыл камеру и вернулся в рубку.

* * *

Оставалось последнее, и оно было самым неприятным, потому что заставляло вслух признать то, что я предпочитал держать на заднем плане: я мог не вернуться. Не «теоретически, как из любого рейса», а вполне конкретно. Пятеро картографов ушли в Эреб-49, и ни один не подал признаков жизни. У меня не было причин считать себя удачливее них — кроме той единственной, двадцатилетней давности, которой я сам не доверял.

Если я пропаду, никто не свяжет это с Эреб-49. Маршрут лежит в журнале «Иглы», но журнал поднимут только по официальному запросу, а запрос на пропавшего независимого картографа подают месяцев через восемь, когда заканчивается срок контракта. К тому времени данные просто закроют ещё одной строкой про навигационную аномалию — шестой по счёту.

Я не собирался становиться шестой строкой. Поэтому открыл редактор и сел писать — медленно, потому что писать о таком я не умел и не хотел учиться.

Получилось примерно так:

«Если это сообщение пришло к тебе автоматически — значит, я не вернулся и не отменил отправку в срок. На тех расстояниях, куда я ушёл, спасать меня уже поздно, так что не пытайся. Я прошу о другом.

Я ушёл в сектор Эреб-49, координаты в приложении. Туда же за последние три года ушли пятеро: Карта Вессель, Имон Дакари и ещё трое по списку. Никто не вернулся. Все пять дел закрыты как навигационные аномалии, без единого расследования. Пять закрытых дел по одному сектору за три года — так не бывает случайно. Кто-то следит, чтобы туда не смотрели.

Двадцать лет назад я был единственным выжившим с картографа «Арес». Шесть человек исчезли за секунду, без тел и без следов. Дело закрыли той же формулировкой. Я сверил старые координаты «Ареса» перед вылетом — он погиб в той же навигационной зоне, что и Эреб-49. Я не верю в такие совпадения уже двадцать лет.

Я не знаю, что там. Но оно убивает людей с тех пор, как я был молодым, и об этом упорно молчат. Не давай закрыть и моё дело. Не сдавай это в Реестр — Реестр всё это и закрывал. Передай тем, кто от Реестра и «Гелиоса» не зависит. Пусть смотрят.

Прости, что взваливаю это на тебя. Больше не на кого. — К.В.»

Я перечитал, убрал пару слов, которые звучали слишком жалобно, и зашифровал файл. Отправлять его с «Иглы» смысла не было — за пределами сети корабль нем, как камень. Поэтому я загрузил сообщение на ретранслятор Лимба, под отложенную отправку с таймером. Срок поставил пять лет: четыре уходило на дорогу туда и обратно, год оставался на запас и на саму экспедицию. Если я вернусь раньше — войду в зону сети и отменю отправку сам. Если нет — через пять лет Торн получит письмо, и дальше это будет его решение.

Адресатом я выбрал его не потому что мы были близки. Просто он единственный из всех, кого я знал, не стал бы это игнорировать и не нуждался в объяснениях — он сам понимал, что значит не вернуться с маршрута. Рассказывать ему заранее я не стал. Узнает, только если меня не будет.

* * *

Лёг в начале одиннадцатого. Не сразу заснул — лежал, смотрел в потолок каюты, слушал как «Игла» гудит своей низкой постоянной нотой. Этот звук я знал наизусть; за шесть лет он стал фоном, который замечаешь только когда его нет. В чужих каютах на транзитных станциях всегда была тишина, и в этой тишине первые ночи было немного не по себе. Здесь было правильно.

Я закрыл глаза.

* * *

Подъём в пять утра. Сол доложил навигационную обстановку: трафик умеренный, стыковочное окно свободно, солнечная активность в норме. Я выпил кофе стоя — садиться не хотелось, сядешь и начнёшь думать, а думать было уже незачем.

В 05:50 я вошёл в кормовой отсек. Снял куртку, повесил на крючок у переборки. Открыл криокамеру, лёг, подключил мониторинговые датчики к запястьям.

— Сол, старт по расписанию. После выхода на крейсерский режим — криосон, разбудить за шесть часов до торможения.

— Принято. Кэйн.

— Что.

— Удачного рейса.

Сол никогда раньше этого не говорил. Это не входило в его стандартные протоколы — я знал их наизусть. Я не ответил, просто смотрел в потолок камеры.

Камера начала закрываться. Через несколько минут пришёл холод — снизу, от спины, медленно и равномерно. Потом седатив. Потом темнота.

Последнее, о чём я подумал — что не помню, какая была погода на Земле, когда я последний раз стоял на ней перед тем рейсом двадцать лет назад. Лето или зима. Почему-то это казалось важным.

Я не вспомнил.

Глава 5Источник

«Игла» отстыковалась от Лимба в 06:14 по станционному времени и легла на курс, который аналитический отдел вычислил ещё до того, как корабль закончил разгон. Рива Эстес смотрела на навигационную проекцию в своём рабочем терминале и не испытывала торжества — только спокойную ясность человека, чьи расчёты подтвердились. Варро шёл в Эреб-49. Никаких сомнений, никаких отклонений на промежуточные цели.

Она оформила доклад за восемь минут: подтверждение курса, расчётное время прибытия, рекомендация продолжить дистанционное наблюдение по сигнатуре двигателя, пока корабль остаётся в зоне действия ретрансляторной сети. Поставила гриф, отправила куратору и откинулась в кресле, ожидая стандартного ответа — «принято, продолжайте».

Ответ пришёл через час и был нестандартным. «Зайдите в двести четвёртый. Лично.»

* * *

В новый блок Рива попадала каждый день и каждый день отмечала, до чего он не похож на остальную станцию. Здесь не пахло рециркуляцией — воздух гоняли через настоящие фильтры, с лёгкой отдушкой, которую кто-то наверху счёл успокаивающей. Полы не гудели, свет был тёплый, ровный, дорогой. За панорамными иллюминаторами висело то же звёздное поле, что и над старым ярусом, но отсюда оно смотрелось не угрозой, а видом — будто пустота снаружи тоже принадлежала «Гелиосу» и вела себя прилично.

Кабинет двести четыре был на уровне, куда аналитиков второго года обычно не приглашали. Куратора звали Дж. Морес — Рива за полгода работы так и не узнала, что означает инициал, и не была уверена, что кто-то знает. Невысокая женщина лет пятидесяти, с привычкой говорить ровно и смотреть собеседнику чуть выше переносицы, как будто читала что-то написанное на лбу.

— Садитесь, Эстес. Ваш доклад по Варро хороший. Точный. Поэтому я решила, что пора объяснить вам, ради чего вы его писали.

Рива села. Морес развернула к ней настенный экран, и на нём появилось изображение — не схема, не таблица, а реальный снимок. Участок пустого космоса, и в нём что-то, что Рива сначала приняла за дефект записи: область, где звёзды за объектом были видны не на своих местах, а будто сдвинуты, размазаны по дуге.

— Это сектор Эреб-49. Снимок сделан нашим зондом четырнадцать месяцев назад. То, что вы видите в центре, не имеет официального названия. Внутри проекта мы называем это Источником.

* * *

Морес говорила ровно, без пауз для эффекта, и от этого услышанное звучало ещё страннее.

— Зонд провёл в секторе тридцать один час, прежде чем замолчал. За это время он передал данные, над которыми наша физическая группа сидит больше года. Если коротко и без формул: объект нарушает второе начало термодинамики. Локально, в ограниченном объёме пространства, но нарушает измеримо. Замкнутая область, которая не теряет энергию. Совсем.

— Это невозможно, — сказала Рива и тут же пожалела, что сказала.

— Так и есть, невозможно, — согласилась Морес без тени раздражения. — Поэтому мы и потратили на это год и зонд стоимостью с годовой бюджет станции. Физики осторожно говорят о замкнутых временны́х конфигурациях — пространство, свёрнутое так, что энергия циркулирует по кругу, не рассеиваясь. Теоретическая возможность, описанная ещё столетия назад, никогда не наблюдавшаяся. До сих пор.

Она убрала снимок и вывела короткую строку цифр, которые Риве ничего не говорили.

— Я аналитик, а не физик. Что для нас означают эти цифры?

— Они означают, Эстес, что если мы поймём принцип — хотя бы приблизительно, хотя бы на уровне инженерной копии, — то получим источник энергии, не теряющий ни джоуля. Не реактор, который жжёт топливо. Не батарею, которая садится. Замкнутый контур, который работает вечно. — Морес впервые сделала паузу. — Тот, кто это получит, перестанет зависеть от поясов, от добычи, от всего. Это не новая технология. Это конец прежней экономики.

* * *

Рива слушала и чувствовала, как внутри что-то не сходится. Она была аналитиком — несоответствия были её работой.

— Зонд замолчал через тридцать один час, — сказала она. — Почему?

— Не знаем. Связь оборвалась без деградации сигнала — не затухание, не помехи, просто конец передачи на середине пакета.

— А люди?

Морес посмотрела на неё ровно, чуть выше переносицы.

— Какие люди?

— Пять картографов за три года. Я читала сводки Реестра, когда поднимала фон по Эреб-49. Все пять дел закрыты как навигационные аномалии. — Рива выдержала её взгляд. — Это ведь не аномалии. Это тот же сектор.

Несколько секунд Морес молчала. Не растерянно — оценивающе, как человек, пересматривающий мнение о собеседнике в сторону повышения.

— Вы правы, что это тот же сектор, — сказала она наконец. — И правы, что это не аномалии. Картографы шли туда не случайно — каждому, как и Варро, кто-то присылал координаты. Мы не знаем кто. Это одна из причин, почему проект существует.

— Тогда почему дела закрыты?

— Потому что открытое расследование привлекло бы внимание к сектору. А внимание к сектору нам сейчас не нужно. — Морес произнесла это так же ровно, как всё остальное, и именно ровность задела Риву сильнее всего. — Пять человек погибли, Эстес. Это плохо, и мне это не нравится. Но они погибли, разыскивая то, что может изменить положение миллиардов. Иногда цена знания выглядит именно так.

* * *

— Ваше задание не меняется, — продолжила Морес. — Наблюдать за Варро, пока он в зоне сети. Дальше он уйдёт в тишину на два года, и до его прибытия в сектор мы всё равно ничего не узнаем. Но когда он там окажется — если он, в отличие от пятерых, сумеет что-то передать или вернуться, — вы будете тем человеком, который первым прочитает его данные. Вы уже знаете контекст лучше всех в отделе. Поэтому я и позвала вас, а не кого-то старше.

Это было повышение во всём, кроме названия, и полгода назад Рива была бы счастлива. Сейчас она поймала себя на том, что думает не о карьере, а о строке из сводки Реестра: «Дакари, Имон, картограф. Статус: пропал без вести. Дело закрыто за отсутствием перспектив расследования».

— Можно вопрос не по протоколу?

— Можно.

— Варро отправляли координаты, как и остальным. Мы это знаем. Мы могли его остановить — предупредить, перекупить контракт, что угодно. Почему не остановили?

Морес собрала проекцию одним движением ладони. Экран погас.

— Потому что пятеро не вернулись, а нам нужен шестой, который вернётся, — сказала она. — Идите работать, Эстес. И постарайтесь не привязываться к человеку, за которым наблюдаете. Это всегда заканчивается плохо для наблюдателя.

* * *

Рива вернулась в свою каюту, но работать не стала. Села перед иллюминатором, за которым висело то же спокойное звёздное поле, что и всегда, и впервые подумала о нём не как о красивом фоне, а как о расстоянии. Где-то в этом поле «Игла» уже набирала ход, везя одного человека к месту, откуда не вернулись пятеро, — и корпорация, на которую Рива работала, знала об этом и просто смотрела, как он уходит. Как смотрела она сама, восемь минут оформляя доклад.

Она не уволилась в тот вечер. Не сделала ничего, что сделал бы человек из правильной истории. Просто сидела у иллюминатора дольше обычного и думала, что у неё есть почти два года, прежде чем Варро доберётся до сектора. Почти два года, чтобы решить, на чьей она стороне, — если у этой истории вообще окажутся стороны.

Потом задёрнула штору и легла спать. Утром снова был доклад, и фон по Торну, и обычная работа. Сомнение никуда не делось — оно просто стало частью фона, как гул вентиляции, который замечаешь только когда он смолкает.