Погасшая свеча Антигоны

Эти слова упали тяжёлым камнем, и молчание вновь сомкнулось над ними. В небе над дворцом проступали бледные звёзды. Где-то далеко снова послышался протяжный плач, который не затихал до утра.

VII

Антигона стояла у входа в храм. Она ощутила высокий каменный порог под босыми ногами и безмолвие, такое глубокое, что собственное дыхание казалось лишним. Храм был пуст. Длинные ряды колонн уходили в полумрак, а где-то впереди, у самого алтаря, теплился слабый огонь.

Антигона несла в руках маленькую свечу. Пламя дрожало от каждого её шага, грозя погаснуть, и она шла медленно, стараясь закрыть его ладонью от невидимого ветра. Но когда она ступила дальше, каменный пол под ногами покачнулся. По белым плитам побежали тёмные разводы.

Антигона остановилась. Камень стал исчезать под черной водой. Она растекалась по храму без единого звука, скрывая под собой ступени, основание колонн, следы копоти у алтаря. Очень скоро от пола не осталось ничего, только вода.

Тёмная поверхность мягко прогнулась под её ногами, точно живая, но удержала её. Тогда она снова пошла вперед, сжимая свечу в руках. Каждый шаг отдавался по воде слабым кругом, расходившимся в стороны и гаснувшим прежде, чем достигнуть стен.

Сначала ей казалось, что под поверхностью движутся тени. Потом они начали принимать очертания лиц. Они проступали из глубины одно за другим. Мужчины. Женщины. Старики. Дети. Живые лица с открытыми глазами. Они смотрели вверх сквозь воду, и вода не мешала им дышать, и они не звали на помощь, а просто смотрели.

Их становилось больше с каждым шагом. Сначала несколько, потом десятки, потом она перестала считать. Лица незнакомые, лица, которые она, казалось, где-то видела, лица, которых она не знала, но которые знали её.

Они теснились под её ногами так близко, что казалось, вода не выдержит их. И вдруг среди них она увидела знакомый лик. Антигона опустилась на колени, протянула руку к воде и коснулась пальцами поверхности.

Лицо отпрянуло, плавно, неотвратимо, как уходит отражение, спугнутое рябью. Тёмная вода сомкнулась над чужими глазами, скрыла рот, волосы, и знакомые черты исчезли в глубине.

Антигона потянулась к другому лицу. Тогда они стали уходить вниз, одно за другим. Каждый раз, когда она пыталась коснуться кого-то, вода утягивала человека прочь от неё, всё дальше, всё глубже, туда, где нельзя было различить ни глаз, ни рук, ни даже самих очертаний тела.

И когда все они погрузились в пучину, свеча в её руках зашипела и храм исчез во мраке.

Антигона проснулась. За окнами начинался рассвет. Бледный свет лежал на стенах покоев, а где-то далеко, за пределами дворца, слышался протяжный плач.

VIII

Креонт вернулся в Фивы на третий день.

Антигона увидела его из верхней галереи. Пыльный с дороги, он поднимался по ступеням дворца, не останавливаясь ни на приветствия слуг, ни на поклоны стражников. Он казался темнее и суше обычного, а возле глаз залегли глубокие тени. Следом за ним шел его слуга, державший в руках лавровую ветвь Аполлона из Дельф.

— Как думаешь, боги ответили? — спросила Исмена, встав рядом.

— Идём, — Антигона резко повернулась.

— Куда?

— В восточную галерею. Оттуда слышно всё, что говорят в приёмном зале, если встать у второй колонны.

Исмена посмотрела на неё.

— Нас не должно там быть.

— В зале. А мы будем в галерее.

Она взяла сестру за руку.

— Разве не страшнее слепо идти навстречу судьбе?

Из глубины дворца донёсся приглушённый звук голосов. Антигона поспешила к лестнице. Исмена выдохнула и последовала за сестрой.

В галерее было прохладно и сумрачно. Они остановились возле узкого прохода за второй колонной царского зала, скрытые тяжёлой тканью занавеси. Отсюда было видно часть помещения и отблески огня на бронзовых чашах. Голоса звучали отчетливо.

— Аполлон открыл свою волю: скверна, поселившаяся в городе, должна быть изгнана.

— Назови имя, — повелел Эдип.

— Фивы осквернены пролитой кровью царя Лая. Бог требует изгнать убийцу или предать его смерти. Только тогда бедствие оставит город.

Исмена вздрогнула рядом с сестрой. Антигона не пошевелилась. Некоторое время слышалось лишь потрескивание огня. Потом заговорил отец.

— Убийца будет найден, где бы ни скрывался виновный. Даже если он живёт под моей крышей. Даже если это человек, близкий мне. Я клянусь в этом перед богами и перед городом.

Слова упали тяжело и глухо. Антигоне вдруг стало холодно. Креонт заговорил вновь.

— Лай был убит в пути. Все его спутники мертвы, кроме одного раба, который бежал и с тех пор не возвращался в Фивы. Есть один человек, кто может открыть истину. Старец Тиресий.

— Слепой видит больше зрячих, — согласился Эдип. — Если кто и знает волю богов, то это он.

Короткое молчание.

— Созовите народ на собрание. И приведите Тиресия.

За колоннами послышались шаги. Антигона быстро потянула сестру назад, и обе скрылись в полумраке перехода.

Когда они вернулись в гинекей, Иокаста сидела у окна среди служанок. Пахло шерстью и розовым маслом. Пальцы её держали веретено, но нить не тянулась, и внимание было направлено не на работу и не в окно, а куда-то между ними.

Рабыни двигались бесшумно, как всегда двигались в покоях царицы, когда та бывала вот такой, присутствующей телом и отсутствующей всем остальным. Она обернулась к дочерям.

— Мы были во дворце, — сказала Исмена.

— Ты слышала, что Креонт вернулся? — осторожно спросила Антигона.

Иокаста кивнула.

— Что ты знаешь о царе Лае?

Пальцы Иокасты крепче сжали веретено.

— Лай умер давно, — произнесла она холодно. — Мёртвых не следует тревожить понапрасну.

Антигона не отвела взгляда.

— Но если его смерть навлекла бедствие на Фивы…

— Довольно.

Иокаста оборвала её усталым движением руки и прикрыла глаза, давая понять, что разговор окончен. Исмена тронула Антигону за локоть и покачала головой. Они сели в стороне, и принялись за работу.

— Всё, что нужно знать, скажут на собрании, — шепнула ей Исмена.

Антигона смотрела на мать. Иокаста не поднимала головы. Она сосредоточилась на шерсти в руках и начала плести нить.

За окном гинекея тянулся дым погребальных костров. Город горел своими маленькими огнями, и конца им не было видно.

IX

Площадь перед дворцом переполнилась. Люди теснились у колонн, вдоль стен, на ступенях у входа, осунувшиеся, в пыли, с застывшим ожиданием в глазах. В воздухе стоял тяжёлый запах масла, дыма и страха.

Антигона находилась с сестрой и братьями на возвышении у колонн. Отсюда было видно всё. Люди стояли молча, плечом к плечу, и молчание их было пропитано усталостью от непрекращающихся бедствий.

В толпе прошло движение, и люди расступились. Тиресия вел под руку молодой юноша. Старец шёл, опираясь на посох, незрячие очи его были устремлены вперед, куда-то поверх голов. Он был так стар, что казался частью чего-то древнего, что было прежде города, прежде стен его и имён.

Эдип поднялся ему навстречу.

— Тиресий, ты знаешь многое, — произнёс он. — Ты видишь то, что скрыто от смертных. Фивы гибнут. Только ты можешь указать путь к спасению. Скажи же, кто осквернил землю кровью Лая.

Тиресий стоял недвижимо и долгое время безмолвствовал, и незрячие очи его были обращёны прямо к царю.

— О, позволь мне уйти домой, — вымолвил он. — Нам обоим будет легче нести то бремя, которое возложила на нас судьба.

В толпе пробежал тревожный шёпот. Эдип нахмурился.

— Неужели, зная истину, ты скроешь её?

Тиресий покачал головой.

— Страшно знание, если оно не приносит спасения.

Голос Эдипа стал жёстче.

— Презренный! Ты отказываешься говорить? Своим упрямством ты способен разгневать даже камень!

Тиресий повернулся к нему, опираясь обеими руками на посох.

— Ты сам, Эдип, осквернил этот город.

Кто-то в толпе вскрикнул. Эдипа не в силах был оторваться от старца.

— Ты сам тот убийца, которого ищешь, — продолжал Тиресий. — Не ведая того, ты совершил страшнейшее из преступлений. Ты пролил кровь отца и разделил ложе с той, кто каждому человеку дороже всех — с собственной матерью.

Ветер затих, и даже дым над курильницами замер. Сама земля застыла от этих слов. Исмена резко поднесла ладони к лицу, но остановилась на полпути и скрестила руки на груди.

Антигона не шелохнулась. Губы её приоткрылись, взгляд метался между отцом и слепым прорицателем.

Полиник шагнул вперёд. Черты его вспыхнули гневом, пальцы сжались так сильно, что побелели костяшки.

Этеокл же не двинулся с места. Он смотрел на Тиресия, внимая каждому слову и тому, что стояло за ними и было страшнее самих обвинений. Кровь отхлынула от его лица.

— Ты смеешь обвинять меня? — прогремел голос Эдипа. — Ты, слепой старик, осмеливаешься говорить подобное своему царю?

Тиресий слушал спокойно.

— Не я твой враг, Эдип.

— Это Креонт внушил тебе эти слова! — гневно воскликнул царь. — Он хочет моего трона!

По толпе прокатился испуганный ропот. Креонт резко поднял голову, но промолчал. Тиресий крепко сжал посох.

— Ты зряч, Эдип, но не видишь правды. Ты сам свой враг и враг своей семьи.

Полиник качнулся вперёд, кулаки сжались, желваки на скулах обозначились резко, и в глазах неистовствовал огонь.

Лицо царя исказилось от ярости.

— Берегись, старик.

Но прорицатель не слушал угроз. Голос его звучал глухо и тяжело.

— Убийца здесь, передо мной. Хоть и пришёл он в Фивы как чужеземец, но рожден был в этой земле. И постигнет его злой рок — из зрячего станет слепым, из богача — бедняком. Он уйдёт из Фив в изгнание, потеряв всё.

Люди взирали на Тиресия с ужасом. Все в Фивах знали: ложь никогда не касалась уст старого прорицателя. И только огонь в бронзовых чашах продолжал дрожать вдоль стен, будто воздух дворца содрогнулся от сказанных слов.

X

Гинекей встретил Эдипа тишиной. Светильники догорели до половины. Антигона сидела с Исменой у стены, обе делали вид, что заняты работой. Рабыни поспешно поднялись, но царь даже не взглянул на них.

Иокаста подняла голову, ожидая, что муж заговорит первым. Тяжёлым движением он сбросил с плеч темный плащ и остановился посреди покоев. Он выглядел мрачным и утомлённым.

— Тиресий обезумел, — произнёс он. — Или Креонт отравил его разум. Он желает занять мое место. Он подослал старика, вложил ему в уста эти слова. Ты знаешь Креонта лучше меня, он твой родственник. Скажи мне, что он способен на это.

Иокаста безмолвствовала. Эдип шагнул к ней.

— Скажи мне, как погиб Лай.

Рабыни у стен испуганно опустили головы. Антигона почувствовала, как пальцы её сами собой сжались в складках пеплоса. Иокаста не изменилась в лице.