Небесный опер

Он криво усмехнулся.

— Хороший человек... Знаешь, сколько вокруг «хороших людей»? Ей ничего не угрожало. Просто разговор.

— Разговоры выглядят иначе. Ваш сын учится с ней в одном здании. Могу устроить так, что он вылетит оттуда быстрее, чем успеет сказать слово «папа».

Улыбка сползла с его лица. Взгляд стал холодным, как лёд.

— Угрожаешь?

— Предупреждаю. Держитесь от неё подальше. Это последнее предупреждение.

Я развернулся и пошёл к подъезду, чувствуя спиной его тяжёлый взгляд. Я не оборачивался. Война была объявлена, но правила игры теперь диктовал я.

Следующая неделя прошла в режиме холодной войны. Костя и его свита обходили меня стороной, словно я был радиоактивным. В классе повисла странная тишина. Исчезли вечные подколы над слабыми, прекратились мелкие кражи ручек и перекидывание записок с оскорблениями. Мой авторитет, подкреплённый репутацией психа, который не боится взрослых, вырос до небес.

Я сидел на своём месте у окна и наблюдал за этим социальным экспериментом со спокойствием энтомолога, изучающего новый вид муравьёв. Санёк пытался завести разговор о новой игре, но я слушал вполуха.

— ...и там такой босс! Огромный! А мы ему...

— Слышь, Сань, — перебил я его, кивая на заднюю парту. Там двое «шакалов» из окружения Кости пытались отобрать у тихого ботаника Витька наушник. — Глянь туда.

Санёк обернулся.

— Ну, опять эти…

— Хватит.

Я сказал это тихо, но так, что услышали все. Я медленно поднялся из-за парты. Класс затих. Я прошёл между рядами, взял одного из хулиганов за шкирку и просто выволок его в проход.

— Ты, чучело, — мой голос звучал ровно и невыносимо скучно. — Ещё раз увижу, как ты трогаешь чужие вещи или кого-то задираешь, я сломаю тебе указательный палец. Просто чтобы ты помнил, почему нельзя быть мудаком. Понял?

Парень побелел и часто закивал. Его дружок испарился сам собой, забыв про наушник. Я отпустил воротник, и он рухнул обратно на стул, пытаясь сохранить остатки достоинства.

Вернувшись на место, я достал учебник физики. Тишину в классе можно было резать ножом.

Но школа школой, а старые связи никуда не делись. После уроков я вышел во двор нашего микрорайона. Здесь всё было по-прежнему: ржавая горка, покосившиеся качели и компания местной гопоты, оккупировавшая единственную целую лавочку. Они были королями этого бетонного болота. Курили дешёвые сигареты, сплевывали сквозь зубы и цеплялись ко всем, кто выглядел слабее.

Во главе компании сидел Лысый — здоровенный детина лет двадцати пяти, уже отсидевший пару раз за мелкое хулиганство. Он считал себя здесь главным авторитетом. Сейчас он лениво пинал пустую банку из-под энергетика, которую бросил какой-то школьник.

Я подошёл ближе и остановился метрах в трёх от них. Компания заметила меня не сразу. Когда же они подняли головы, на их лицах начали расползаться привычные ухмылки.

— Опа-на, смотрите-ка, кто тут у нас? Наш местный хакер-программист, — протянул Лысый, поднимаясь с лавочки. — Чего надо, очкарик? Деньги на интернет скидываем?

Я молча смотрел на него. Взгляд тридцатилетнего мужика, который видел настоящих бандитов, а не этих дворових позёров. Это сбивало с толку.

— Тебе говорю, глухой? Или смелый стал?

Он сделал шаг вперёд, нависая надо мной. От него пахло потом и дешевым табаком. Стандартная тактика запугивания габаритами.

— Лысый, — спокойно произнёс я, даже не шелохнувшись. — У тебя сестра есть. Младшая. Света вроде бы. Ходит в школу через два квартала отсюда.

Ухмылка сползла с лица гопника. Он замер.

— И что?

— Ничего. Просто если я ещё раз увижу, как ты или твои дебилы докапываетесь до младших классов… или хотя бы курите при ней… я найду способ сделать твою жизнь очень интересной. Например, расскажу одному своему знакомому оперу, где именно находится тот склад краденого металлолома, которым твой кореш занимается. Или скину анонимку участковому про шум после одиннадцати. Поверь, я умею быть очень убедительным.

Лысый сглотнул. Он понял. Перед ним стоял не испуганный подросток, а хищник другого калибра. Опасный и непредсказуемый.

— Ты чего несёшь? Какая анонимка?

— Та самая. Так что передай своим: этот двор теперь нейтральная территория. Кто тронет ребёнка — будет иметь дело со мной. А я, в отличие от вас, не кулаками махать привык.

Я развернулся и пошёл прочь, чувствуя спиной тяжёлый взгляд. Но никто не посмел сказать ни слова вслед. Порядок нужно наводить везде, а не только в стенах школы.

Жизнь вошла в странную, но приятную колею. Дни были забиты под завязку: школа, где я теперь держал класс в стальном кулаке спокойствия; практика в IT-парке, где мои знания из будущего вызывали у наставников неподдельное изумление; и вечера в гараже у дяди Вити, пропахшем канифолью.

Там я чувствовал себя на своём месте. Взрослое сознание с упоением решало прикладные задачи. Мы не просто паяли мигалки на светодиодах. Я объяснял дяде Вите принципы работы ESP32, показывал, как можно собрать умный датчик влажности для цветов его жены за копейки вместо того, чтобы покупать дорогую китайскую поделку. Он хмыкал, называл меня «чёртовым вундеркиндом», но слушал очень внимательно. Моё уважение к этому простому мужику росло с каждым днём — он умел работать руками так, как мне и не снилось.

В школе же главным призом была она. Ольга Викторовна.

После того случая с джипом между нами установилось негласное перемирие и... доверие. Она больше не вздрагивала от звонков. Наоборот, её взгляд при виде меня теплел. Во время классного часа она часто останавливалась возле моей парты, опиралась бедром о столешницу и мы обсуждали что-то отвлечённое — новые технологии, книги (оказалось, она любила Стругацких), будущее после экзаменов. Это было похоже на лёгкий флирт двух взрослых людей, случайно запертых в теле подростка и молодой учительницы посреди школьного хаоса.

— Ты какой-то слишком серьёзный для своего возраста, — сказала она однажды, проверяя мой отчёт по практике. — Иногда мне кажется, что ты смотришь на всех нас как на забавных зверушек в зоопарке.

Я поднял на неё глаза от экрана ноутбука.

— Может быть. Просто я знаю, чем всё это закончится для большинства из них. Поверь, ничего выдающегося. А я хочу другого финала.

Она улыбнулась, но в этой улыбке проскользнула грусть.

— И какой финал хочешь ты?

— Тот, где ты не боишься ходить вечером одна.

Её лицо стало серьёзным. Она накрыла мою руку своей ладонью. Всего на секунду, но этого хватило, чтобы по спине пробежал разряд тока.

— Спасибо тебе. Правда. Но будь осторожен. Не лезь на рожон. У этих людей длинные руки.

— Пусть попробуют дотянуться, — усмехнулся я, возвращаясь к коду.

Однако мир решил проверить мою самоуверенность на прочность в пятницу вечером. Я задержался в гараже, помогая дяде Вите перебрать генератор. Когда я вышел на улицу, уже совсем стемнело. Фонарь над воротами автосервиса не горел.

Из темноты, отделившись от стены склада, вышли две фигуры. Не гопники из моего двора — эти были одеты чище, двигались увереннее. Профи. Или те, кто мнил себя профи.

— Ну привет, герой, — сказал один из них, поигрывая кастетом. Голос был незнакомым. — Поговорить надо.

Я вздохнул и поставил сумку с инструментами на землю. Внутри шевельнулось знакомое чувство опасности, смешанное со скукой. Опять драка. Как предсказуемо.

— Валяйте, — спокойно ответил я, оценивая диспозицию. Слева стена, справа они. Узкий проход. — Только быстро. У меня ещё сериал недосмотрен.

Они переглянулись, удивлённые моим тоном. Первый сделал выпад, целясь кастетом в голову. Слишком медленно, слишком очевидно. Я ушёл с линии атаки, перехватил его руку и, используя инерцию движения, впечатал его лицом прямо в кирпичную кладку стены. Раздался влажный хруст.

Первый выбыл.

Второй оказался чуть быстрее. Он успел достать нож-бабочку. Щёлкнуло лезвие.

— Ну всё, сука...

Он сделал резкий выпад вперёд. Лезвие сверкнуло в тусклом свете дальнего фонаря. Я не стал пытаться отобрать нож или проводить сложные приёмы. Я просто встретил его прямым ударом ноги в колено. Что-то отчетливо хрустнуло. Нож выпал из ослабевших пальцев. Нападавший рухнул на асфальт, издав вой, похожий на визг раненого животного.

Я подобрал нож, сложил его и убрал в карман куртки. Потом посмотрел на двоих корчащихся на земле противников. Один тихо поскуливал, прижимая сломанный нос, второй пытался отползти, волоча за собой искалеченную ногу.

— Передайте своему боссу, — сказал я громко, чтобы оба слышали, — что если я увижу рядом со школой хоть одну подозрительную машину, завтра утром анонимное заявление об угрозе жизни несовершеннолетнему будет лежать у прокурора. Копию я отправлю куда следует. Свободны.

Я закинул сумку на плечо и пошёл к остановке, перешагнув через тело того, что с ножом. Драка закончилась, даже толком не начавшись. Они ждали испуганного пацана, а встретили человека, который умеет ломать кости без лишних эмоций. Это был хороший урок. Для них.

С Ольгой Викторовной было легко. Невероятно легко. Мы говорили на одном языке, пропуская ту неловкую подростковую ерунду про «нравится-не нравится», попытки казаться круче и страх отказа. В наших разговорах не было места для дешёвых понтов или подростковых комплексов. Мы обсуждали архитектуру процессоров, спорили о том, какой язык программирования лучше подходит для микроконтроллеров (Rust против C++), и смеялись над абсурдностью школьной программы по информатике. С ней я мог быть собой — тем тридцатилетним циником, который просто попал в чужое тело. И она принимала это. Более того, ей это нравилось.

Иногда, когда мы оставались вдвоём после уроков (под предлогом подготовки к практике, конечно), я ловил себя на мысли: насколько же проще всё могло бы быть. В той жизни, если бы мы были ровесниками... Я отгонял эти мысли. Это был тупик. Она — учитель, взрослая женщина, а я — формально её ученик, сопливый пацан. Мост через эту пропасть построить невозможно, можно лишь любоваться видом с одного из берегов.

Но мой психологический возраст проглядывал сквозь биологический всё сильнее. Это замечали все. Тренер по физкультуре перестал делать мне замечания за пропуски, увидев, как я жму штангу. Одноклассники перестали звать меня на вписки, потому что я либо отказывался с непроницаемым лицом, либо молча уходил курить на балкон, брезгливо глядя на их пьяные выходки. Они чувствовали дистанцию, которую я выстроил вокруг себя, и инстинктивно держались подальше.

Тело стремительно обрастало мясом. Годы сидячей работы в офисе сменились адским трудом в гараже и базовыми силовыми упражнениями, которые я помнил со времён своей молодости. Худой подросток превращался в жёсткого, поджарого парня. Джинсы трещали по швам, старые футболки пришлось выкинуть — они стали малы в плечах.

Взгляд становился злее. Не в смысле подростковой агрессии, а в смысле холодной, оценивающей пустоты. Взгляд человека, который знает цену боли и не боится её причинять. Когда я проходил мимо компании Лысого во дворе, теперь уже они отводили глаза. Мой сломанный нос и нож в кармане стали лучшей рекомендацией. Мир уважает только силу, и я давал ему понять, что у меня этой силы в избытке.

Однажды, проверяя очередную плату, я слишком сильно задумался. Дядя Витя окликнул меня:

— Эй, инженер! Ты где витаешь? Опять свою училку представляешь?

Я вздрогнул. Рука дрогнула, и капля припоя упала не туда, куда нужно.

— Чего несёшь? — огрызнулся я резче, чем хотел. — Делом займись.

Дядя Витя хохотнул, но осёкся, посмотрев на моё лицо. Он увидел там не пятнадцатилетнего паренька с гормонами, а взрослого мужика, чьи мысли были заняты чем-то очень серьёзным и, возможно, опасным.

— Ладно-ладно, понял, — примирительно поднял он руки. — Злой ты стал. Как волчара.

Я ничего не ответил, снова берясь за паяльник. Он был прав. Я действительно представлял её. Представлял, как мы могли бы сидеть в кафе, пить кофе и смеяться над глупыми шутками. А потом реальность била под дых: школьный звонок, её официальный тон перед классом, испуганный взгляд, когда она думает, что никто не видит.

Эта двойственность выматывала. Быть сильным снаружи и беспомощным внутри своего положения. Единственное, что оставалось неизменным — это цель. Стать кем-то, кто сможет защитить то, что ему дорого. И стать достаточно умным, чтобы переиграть этот грёбаный мир по своим правилам.

Экзамены на носу, а мне было плевать. Алгебра и русский язык казались атавизмами, ненужной шелухой по сравнению с тем, что я строил в гараже. Дядя Витя уже не просто позволял мне ковыряться в схемах — мы стали партнёрами.

Мой проект «умного дома» для его жены перерос во что-то большее. Я собрал прототип системы управления для небольшого тепличного хозяйства. Датчики влажности, температуры, автополив, управляемый через дешёвый китайский модуль связи. Когда один из местных фермеров увидел это в действии у дяди Вити на даче, он предложил деньги за такую же систему для своих парников. Мы назвали это «Вектор-Тех». Звучало солидно.

Деньги были не главной целью. Главное — легализация моих знаний. Мне нужен был официальный статус, чтобы никто не мог ткнуть пальцем и сказать: «Ты просто школьник, сиди и молчи».

Но школа всё равно настигла. И ударила под дых.

Это случилось после уроков. Ольга Викторовна задержалась в классе, перебирая какие-то бумаги. Я ждал её у двери, прислонившись к стене. Хотел проводить до остановки, как делал это последние пару недель — жест вежливости, который говорил больше любых слов.

Из-за угла вырулила наша математичка, Марья Ивановна. Старая грымза, которая терпеть меня не могла ещё в первый раз. Она смерила нас взглядом, поджала губы так, что они превратились в тонкую нитку, и процедила сквозь зубы:

— Развлекаетесь, Ольга Викторовна? Учеников совращаете?

Я почувствовал, как внутри закипает ледяная ярость. Не та горячая подростковая злость, а холодная, расчётливая ненависть взрослого человека, видевшего, как подобные сплетни ломают судьбы.

Ольга побледнела. Это был удар ниже пояса, публичное унижение.

— Что вы себе позволяете... — начала она, выпрямляясь во весь рост.

— А что тут позволять? — перебила математичка, повышая голос так, чтобы слышали проходящие мимо старшеклассники. — Все видят, как он вокруг вас круги наворачивает. Цветы носит. Взглядами обжигает. Непорядок это. Аморально.

Во мне проснулся зверь. Медленно отлепившись от стены, я сделал шаг вперёд. Мой взгляд, ставший за эти месяцы жёстким и тяжёлым, упёрся прямо в лицо старой ведьмы. Я подошёл вплотную, нарушая все личные границы. Ей пришлось задрать голову, чтобы смотреть на меня.

— Слушай сюда, карга старая, — мой голос был тихим, но таким звенящим, что казалось, сейчас лопнут стёкла. — Ещё одно слово в её адрес, хоть одно грязное предположение, и твоя пенсия покажется тебе раем по сравнению с тем адом, который я тебе устрою. Я знаю, где живёт твой сын-наркоман. Я знаю про твои махинации с отчётностью на классных часах. Ты думаешь, ты неприкосновенная? Ошибаешься. Я сотру тебя в порошок. Исчезнешь отсюда без шума и пыли. Поняла?

Она смотрела на меня огромными глазами, хватая ртом воздух, словно рыба, выброшенная на берег. Она видела перед собой не ученика, а палача. Наконец, она судорожно кивнула и, развернувшись на каблуках, почти побежала прочь по коридору.

Наступила тишина. Я повернулся к Ольге. Она стояла белая как мел, прижав папку с документами к груди. В её глазах читался не страх, а шок.

— Зачем... зачем ты так? — прошептала она. — Теперь будет только хуже. Она напишет жалобу директору...

— Пусть пишет, — отрезал я, беря её сумку. — Директор знает, кто приносит школе реальные деньги на оборудование. А эта дура может идти лесом. Пойдём. Тебе нужно на воздух.

Мы вышли на улицу. Вечерний город шумел вокруг, но нам казалось, что мы в вакууме. Я чувствовал её дрожь.

— Они не понимают, — сказал я, глядя куда-то вдаль, на поток машин. — Ничего не понимают. Для них это игра. Сплетни, интриги. А это жизнь. Моя. Твоя.

Она остановилась и взяла меня за руку. Просто сжала ладонь своими холодными пальцами.

— Спасибо, — выдохнула она. — Но ты слишком взрослый для этого всего. Иногда мне страшно рядом с тобой.

— Не бойся, — я посмотрел ей в глаза, — Я никогда не причиню тебе вреда. Никогда.

И в этот момент я понял окончательно: назад дороги нет. Я либо вырву нас обоих из этой клетки, либо сожгу эту школу дотла. Третьего не дано.

Изменения не могли остаться незамеченными вечно. Родители — не идиоты, особенно когда дело касается их единственного сына.

Это случилось в субботу вечером. Я сидел у себя в комнате, паяя очередную плату для системы автополива. В наушниках грохотал старый добрый Slayer, заглушая звуки внешнего мира. Дверь распахнулась без стука. На пороге стояли оба: отец и мать. У отца в руках была моя старая футболка, которую я носил ещё полгода назад. Она болталась на его кулаке как тряпичная кукла.

— Это что такое? — голос отца звучал глухо. Он перевёл взгляд с крошечной футболки на меня, потом оглядел комнату. Взгляд зацепился за гантели в углу, банки с флюсом, разобранный системный блок на столе.

Я снял наушники. Музыка стихла.

— Футболка. Старая. Выбросить хотел, — спокойно ответил я, откладывая паяльник.

— Старая? — мать шагнула в комнату, её голос дрожал от смеси страха и недоумения. — Сынок... ты же вырос из неё полгода назад! А сейчас... Посмотри на свои плечи!

Отец молча подошёл ближе. Он был выше меня, всегда казался мне гигантом. Но сейчас ему пришлось смотреть почти вровень. Мой рост тоже рванул вверх, догоняя мышечную массу. Мы встретились взглядами. Его — растерянный, ищущий подвох. Мой — спокойный и тяжёлый.

— Что происходит? — наконец спросил он. — Ты изменился. Не просто повзрослел. Ты стал другим человеком. Ты смотришь так, будто мы тебе чужие.

Мать всхлипнула где-то позади него.

Я вздохнул. Лгать им было бы подло. Они заслуживали правды, какой бы безумной она ни была.

— Садитесь, — сказал я, кивнув на кровать. Сам я остался стоять, прислонившись к столу. — Разговор будет долгим.

Они переглянулись, но послушались. Отец сел прямо, сложив руки на коленях, словно готовясь к плохим новостям от врача.

— Помнишь, год назад я попал в больницу? С отравлением? — начал я издалека.

— Конечно помним, — кивнула мать. — Врачи говорили, это стресс переходного возраста...

— Нет, мам. Это было не отравление. Это моё сознание... возвращалось. Понимаешь, я уже жил этой жизнью. Однажды. Мне было тридцать лет. У меня была работа, ипотека, планы. И всё пошло наперекосяк. Я умер там. Или уснул. А проснулся здесь, в этом теле пятнадцать лет назад.

В комнате повисла тишина, нарушаемая только тихим гулом блока питания компьютера.

Отец хмыкнул. Горько, невесело.

— Интересная версия. Очень. Психологам расскажешь?

— Пап, посмотри на меня. Вспомни меня полгода назад. Тощий задрот, который сутками залипал в игры и боялся слово поперёк сказать. Где этот пацан? Я знаю вещи, которые он знать не мог. Я умею то, чему учатся годами. Я помню даты, которые ещё не наступили. Например, я могу рассказать тебе курс доллара через неделю. Хочешь проверить?

Отец открыл рот, чтобы возразить, но закрыл его. Он смотрел на мои руки, покрытые мелкими шрамами от паяльника и занозами от работы по дереву. Но эти руки не могли принадлежать подростку.

— Зачем? — тихо спросила мама. Слезы текли по её щекам, но она даже не пыталась их вытереть. — Зачем ты нам это говоришь? Если это правда... Господи, если это правда, то как же страшно...

— Потому что я устал притворяться, — честно ответил я. — Я люблю вас. Вас обоих. И я хочу, чтобы вы знали: тот человек, которым я стал — это всё ещё ваш сын. Просто... более опытный. Я здесь, чтобы защитить нашу семью. Чтобы сделать вас счастливыми. Чтобы успеть исправить ошибки, которые совершил в первый раз.

Отец долго молчал, глядя в пол. Затем он медленно поднял голову. В его глазах больше не было скепсиса. Там была боль и попытка принять невозможное.

— Значит, ты знаешь будущее? — глухо спросил он.

— Знаю общие тенденции. Войны не начнётся, доллар не рухнет, но жизнь легче не станет. Поэтому я и занимаюсь тем, чем занимаюсь. Нам нужны деньги и независимость.

Отец встал. Он подошел ко мне вплотную и положил тяжёлую руку мне на плечо. Рука дрожала.

— Кем бы ты ни был... или что бы с тобой ни случилось... спасибо, что вернулся именно сюда. К нам.

Он неловко обнял меня. Мама тут же бросилась к нам, обхватив нас обоих. Мы стояли посреди комнаты, три человека, связанные узами крепче времени, и молчали. Говорить было не о чем. Всё самое главное уже было сказано.

Вызов «на ковёр» не заставил себя ждать. Уже в понедельник, на первом же уроке, в класс заглянула секретарша и сухим голосом произнесла:

— Иванов, к директору. Срочно.

Я спокойно собрал вещи под сочувственными взглядами одноклассников и шепотком Санька: «Ну ты попал». Попал не я. Попали они, решив играть со мной во взрослые игры.

Директор, Пётр Алексеевич, был человеком старой закалки. Он управлял школой как своей вотчиной уже лет двадцать. В его кабинете всегда пахло пылью и валерьянкой. Сейчас он стоял у окна, сцепив руки за спиной, и смотрел на школьный двор так, словно там маршировали вражеские войска.

— Садись, — бросил он, даже не повернувшись. Голос звучал устало.

Я сел на стул для посетителей. Молча ждал продолжения. Директор наконец развернулся. Он посмотрел на меня тяжёлым взглядом из-под кустистых бровей.

— Что ж ты творишь-то, Иванов? — спросил он без предисловий. — Ты понимаешь, что подставляешь человека? Ольга Викторовна — прекрасный педагог, но она работает в государственной системе. А ты своими выходками ставишь её карьеру под удар.

— Я защищаю женщину от домогательств и клеветы, — ровно ответил я. — Это называется порядочность. Хотя вам, возможно, незнакомо это слово.

Директор поморщился, будто съел лимон.

— Не умничай. Марья Ивановна написала докладную. Оскорбление действием, угрозах... Она утверждает, что ты психически неуравновешен.

— Пусть пишет. У меня есть встречное заявление. О преследовании учителя со стороны родителя ученика. И показания свидетелей, которые видели тот чёрный джип у школы. Хотите устроить публичные слушания? Давайте. Я готов. Посмотрим, чья репутация пострадает больше: выжившей из ума математички или уважаемого бизнесмена Савельева, который таскает с собой бандитов.

Упоминание Савельева-старшего сработало как выстрел. Лицо директора окаменело. Он медленно прошёлся по кабинету и тяжело опустился в своё кресло.

— Ты играешь с огнём, парень.

— Нет, — отрезал я. — Это вы позволяете этой старой ведьме травить хорошего человека. Я просто убрал мусор с дороги. Один раз. Больше не понадобится. Если кто-то ещё откроет рот про Ольгу Викторовну... или если я увижу рядом со школой хоть одну подозрительную машину... последствия будут необратимыми. Для всех.

Я встал.

— Разрешите идти?

Директор долго молчал, изучая меня. Он видел перед собой не подростка, а противника, равного по силе и жестокости. Наконец он махнул рукой.

— Иди. И... будь осторожен.

Выйдя из кабинета, я прислонился к стене в коридоре и выдохнул. Первый раунд остался за мной. Но сколько их ещё будет?

Вечером того же дня я сидел в гараже. Паяльник тихо шипел, соединяя тонкие дорожки на плате. Дядя Витя возился в углу с генератором, насвистывая какой-то блатной мотивчик.

Мысли были невесёлыми. Математичка была лишь верхушкой айсберга. За ней стояла система. Мелкие завистники, боящиеся всего нового и живого, как огня. Те, кому спокойнее жить в болоте. Чтобы защитить то, что мне дорого, придётся стать санитаром этого леса. Придётся запугать, сломать или уничтожить каждого, кто посмеет поднять руку на мою семью или на неё.

«Скольких?» — спрашивал я сам себя.

Ответ пришёл холодный и циничный, но честный: столько, сколько потребуется. Пока эта школа, этот город, этот мир не научится оставлять нас в покое. Я не святой. Я просто умею быть очень злопамятным сукиным сыном. И сейчас моё терпение закончилось.

Она держала дистанцию. Чёткую, профессиональную грань. После того как слухи о «неуставных отношениях» поползли по учительской, она словно возвела вокруг себя стеклянную стену. В школе мы общались исключительно на «вы», и наши разговоры касались только учёбы или предстоящей практики. Никаких взглядов дольше секунды, никаких улыбок с двойным дном.