Что остается

В коридоре второго этажа остался единственный ковёр — узкий, тёмно-бордовый, купленный в антикварной лавке в Портленде на третий год после переезда в этот дом, и он лежал здесь с тех пор, немного вытертый посередине там, где ходили чаще всего. Джереми остановился и посмотрел на эту вытертую полосу — след двадцати лет ежедневного движения по одному и тому же маршруту, из спальни в ванную и обратно, туда и обратно, пока ворс не истёрся до основы. Он подумал, что новые хозяева, скорее всего, выбросят этот ковёр в первую неделю, и это было нормально, это было их право, просто он стоял и смотрел на вытертую полосу и думал о том, сколько утр она видела.

Он зашёл в их бывшую спальню.

Здесь была самая сильная пустота — не потому что комната была большой, а потому что именно здесь отсутствие вещей ощущалось острее всего. Там, где стояла их кровать, на полу остались четыре небольших углубления — следы от ножек, вдавленные в паркет за двадцать лет. Он смотрел на эти четыре точки и думал о том, что они точнее любого документа обозначают, где именно проходила их жизнь — не в каком городе, не в каком доме, а вот здесь, в этом прямоугольнике между четырьмя точками на полу.

Окно спальни выходило на улицу, и дождь бил в стекло чуть сильнее, чем на кухне, — там была защита навеса, здесь ничего. Джереми подошёл к окну и посмотрел на улицу: мокрый асфальт, голые ветви клёна напротив, его машина на подъездной дорожке и рядом — её машина, серая, чуть меньше его, с той царапиной на заднем бампере, которую она сделала два года назад на парковке торгового центра и про которую говорила, что обязательно починит, но так и не починила. Он смотрел на эту царапину и чувствовал что-то, чему не мог подобрать точного названия, — не нежность и не жалость, что-то среднее между ними, что-то, что бывает, когда знаешь о человеке такие мелкие, ненужные, совершенно частные вещи, которые никто больше не знает.

Он вернулся в коридор и заглянул в комнату, которую они называли кабинетом, хотя по-настоящему кабинетом она никогда не была — скорее складом намерений: стол, который оба собирались использовать для работы дома и почти не использовали, книжные полки, которые были полны в первые годы и постепенно пустели по мере того, как книги переезжали в другие комнаты или раздавались или просто исчезали. Полки он забрал, стол она, и теперь комната была совсем пустой — голые стены, окно с видом на соседский забор, крюк на потолке, где висела лампа, которую они сняли год назад, потому что она перегорела, и так и не повесили новую.

Крюк на потолке.

Он смотрел на этот крюк и думал о том, что это один из тех маленьких невыполненных планов, которые накапливаются в любом долгом совместном быту — новая лампа, починенный кран, собранные яблоки, разговор, который откладывается на потом. Не потому что лень или безразличие, а просто потому что жизнь идёт, и всегда есть что-то более срочное, и крюк на потолке ждёт, и кран капает, и яблоки зреют, и разговор откладывается, пока однажды не оказывается, что его уже некуда откладывать.

Он спустился вниз.

Паула стояла в гостиной у противоположной стены — там, где раньше висели картины, и где теперь была только белая стена с прямоугольниками чуть более тёмных обоев там, где картины висели и защищали поверхность от выгорания. Она смотрела на эти прямоугольники — их было шесть, разных размеров, расставленных не симметрично, а так, как они вешали их постепенно, по мере того как картины появлялись: сначала большая в центре, потом две поменьше по бокам, потом ещё три, которые некуда было деть после одной из поездок.

— Я не думала, что будут следы, — сказала она, не оборачиваясь.

— От картин всегда остаются следы, — сказал он.

Она помолчала, разглядывая прямоугольники.

— Новые хозяева перекрасят.

— Наверное.

— Или повесят свои картины прямо поверх.

Он подошёл и встал рядом с ней. Они смотрели на белую стену с тёмными прямоугольниками, и дождь за окном усилился ещё немного, и в пустой гостиной его звук стал объёмнее, многослойнее — он бил в окна с разных сторон по-разному, и это создавало что-то похожее на музыку, если прислушаться, хотя Джереми не был уверен, что это правильное слово.

— Помнишь акварель с маяком? — спросила она.

— Которую ты купила в Астории.

— Ты тогда сказал, что она слишком сентиментальная.

— Я был неправ, — сказал он.

Она обернулась и посмотрела на него — коротко, с тем выражением лёгкого удивления, которое он видел сегодня уже второй раз, когда говорил что-то не то, что она ожидала услышать. Он не знал, хорошо ли это или плохо — говорить неожиданное жене, с которой прожил двадцать лет, — и решил, что это просто факт, такой же конкретный, как паркет под ними и дождь за окном.

— Где она теперь? — спросил он.

— В Фремонте. В коридоре.

— Хорошо, — сказал он, и это «хорошо» означало не одобрение и не безразличие, а что-то точнее — что-то вроде: правильно, что она у тебя, она твоя, она всегда была твоей, я просто не говорил этого достаточно часто.

Пауза растянулась, и в этой паузе дом продолжал звучать — кран на кухне, дождь в окна, ветер в трубе, скрип чего-то деревянного где-то наверху, что всегда скрипело и что они давно перестали замечать. Все эти звуки, которые двадцать лет поглощались жизнью внутри — разговорами, телевизором, музыкой, шагами по коврам, звоном посуды, — теперь были слышны отдельно, каждый сам по себе, чистые и неприкрытые, как бывает чистым и неприкрытым то, что остаётся, когда снять всё поверхностное.

— Джереми, — сказала Паула.

Он посмотрел на неё.

Она не смотрела на него — смотрела на стену с прямоугольниками, и в её голосе было что-то, что он слышал редко: не та деловая ровность последних месяцев и не та усталая дистанция последних лет, а что-то более раннее, более настоящее, из тех первых лет, когда они ещё не выработали все свои защитные механизмы и говорили прямо, потому что не умели иначе.

— Я хочу поговорить, — сказала она. — Не о документах.

Он не ответил сразу — просто стоял рядом и ждал, и дождь шёл за окном, и дом звучал вокруг них всеми своими обнажёнными звуками, и прямоугольники на стене смотрели на них с той невозмутимостью, с которой смотрят следы вещей, которых больше нет, но которые были достаточно долго, чтобы оставить отпечаток.

— Я слушаю, — сказал он.

Глава 5. Честный разговор

Она начала не сразу.

Сначала они переместились с подоконника на пол — не сговариваясь, просто в какой-то момент стоять у стены стало неудобно, и Паула опустилась на паркет, прислонившись спиной к стене под прямоугольниками от картин, и Джереми сел рядом, на некотором расстоянии, не вплотную, но достаточно близко, чтобы говорить нормально. Это тоже было немного нелепо — двое взрослых людей, сидящих на полу пустой гостиной, — и эта нелепость почему-то делала разговор возможным, снимала что-то, что мешало бы, если бы они сидели за столом или стояли друг напротив друга в официальных позах.

За окном дождь шёл ровно и без остановки.

— Я думала об этом всё лето, — сказала Паула. — О том, что мы сделали не так. Не чтобы найти виноватого — просто хотела понять.

— И поняла?

Она помолчала, глядя на пустую комнату перед собой.

— Я думаю, мы оба делали всё правильно, — сказала она наконец. — Вот в чём проблема. Мы оба были правильными, оба были порядочными, оба старались. Просто мы старались в разные стороны, и это выяснилось слишком поздно, когда уже было столько правильных усилий потрачено, что останавливаться казалось расточительством.

Джереми слушал и думал о том, что она формулирует точнее, чем он мог бы, — она всегда умела это, находить слово для того, что он чувствовал, но не мог назвать. Он думал об этом и одновременно о том, что это умение он никогда ей не говорил — что она умеет находить слова.