Пустокровный

Я распечатал.

Глава рода Бельских – не Гордей, а его отец, старший и опытный, – напоминал. Напоминал вежливо, с церемониями, с подобающими формулировками. Напоминал, что по долговым свиткам, оформленным в надлежащем порядке, с печатями Совета, срок первого векселя истекает через тридцать дней. Что сумма превышает то, что Заряновы способны покрыть денежными средствами. Что, понимая затруднительное положение достойного рода – именно так: «достойного рода», с уважением, с благожелательностью, – Бельские готовы рассмотреть иные формы урегулирования. А именно: передачу части земель, покосов на восточной границе – некогда спорных, а ныне и так де-факто обрабатываемых людьми Бельских, – или же, в качестве альтернативы, оформление брачного договора с наследницей Заряновых, госпожой Младой, на условиях, обговариваемых отдельно.

Я прочёл это дважды.

Положил бумагу на стол.

– Тихомир, – позвал я.

Старый дядька вошёл из сеней. Прочёл через плечо. Долго молчал.

– Вот и вся вежливость, – сказал он наконец.

– Тридцать дней, – сказал я.

– Тридцать дней, – согласился он.

Млада стояла у окна и смотрела во двор – на тот двор, который некогда был полон людей, а теперь был полон тишиной. Она не оборачивалась. Она уже считала что-то своё, и в том, как она стояла, была та же Млада, что шила кафтан три ночи и улыбалась, пока он был готов.

– Не решится же, – сказал я, и это прозвучало не как уверенность, а как вопрос.

– Бельские всегда решаются, – ответила Млада, не оборачиваясь. – Это их главное достоинство. Они решаются всегда, пока другие думают.

Она права. Это я знал и без неё.

Я взял бумагу со стола. Посмотрел на неё. И понял, что вижу – не слова, не требования, а нечто под ними. Шов. Не в тексте – в самом предложении, в его устройстве. Там, где Бельские дали себе выход, – и там, где они этот выход перетянули слишком туго.

Они думали, что ставят мне выбор.

А выбора не давали ни в одном из двух вариантов.

Это была ошибка. Не большая и не заметная – но ошибка. Зарь её видел.

– Тридцать дней, – повторил я, откладывая бумагу. – Значит, есть тридцать дней.

Тихомир поглядел на меня с тем выражением, с каким смотрит человек, который ещё не понял – то ли ему радоваться, то ли тревожиться.

– Ты что-то надумал, – констатировал он.

– Думаю, – ответил я. – Пока думаю.

– «Думаю пока» – это не ответ.

– Это лучше, чем «думаю никогда».

Он хмыкнул. Это был, кажется, первый раз за три дня, когда он хмыкнул. Короткий звук, почти ничто – и всё же что-то. Тёплая мелочь. Дешёвая, почти незаметная – и нужная, как глоток воды в длинный день.

Но бумага лежала на столе.

И тридцать дней – это было меньше, чем надо, и больше, чем ничего.

* * *

Той ночью я долго не спал.

Думал о том, что такое «зарь» в мире, где силу мерят Кровью. Не победа. Не свет. Не слава рода, горящая в камне, как у Светловых или Бельских.

Пустота. Гашение.

Но в мире, где все огни наследные, только пустота не горит и не тлеет. Только пустота не имеет шва, за который можно потянуть.

Камень Совета не солгал. Во мне правда нет Крови в том смысле, в каком Навь понимает это слово.

Но у того, против кого нет оружия, есть своё преимущество: ему незачем бояться, что оружие найдут.

Это была не мудрость. Это было начало расчёта.

Заряновы никогда не жили в достатке знания.

Только в достатке необходимости.

Тридцать дней.

Глава 3. Достоинство в нищете

Тихомир подал мне кафтан молча – так подают оружие перед выходом.

Тот же перешитый, что был на мне в Тереме. Млада хотела перебрать ворот – раздобыла откуда-то обрезки хорошей ткани, я не спросил откуда, – но я отказал. Когда идёшь к тому, кто знает твоё положение лучше, чем ты сам хотел бы признавать, наряжаться – значит объявить, что тебе есть дело до его мнения. А мне не должно быть дела. По крайней мере, не больше, чем ему до моего.

Я надел перстень – последний из родовых Заряновых. Серебро, тронутое чернью. На щитке – заря: лучи из точки, первый свет первого утра. Прадедовский, судя по потёртости. Мелкий, почти неприметный. Но наш. Это кое-что значило.

Я нажал большим пальцем на щиток – и почувствовал то, что стал чувствовать три дня – с самого Терема: тепло. Едва уловимое, как луч сквозь плотную занавесь. Тихомир сказал – не трогай, пока не разберёшься. Что трогать – не уточнил. Я трогал перстень и молчал.

– Стой ровно, – сказал Тихомир, поправляя плечи кафтана. – Одёжа держит тебя, когда ты её носишь правильно.

– Знаю.

– Старая присказка есть. – Он отступил, оглядел. – «К тому, кто зовёт тебя под свою крышу: иди с чистым лицом, а не с крашеным».

Я не спрашивал, из какого времени. У Тихомира был особый способ хранить мудрость: он никогда не говорил «я думаю» – говорил «старая присказка» или «так раньше говорили». Неважно, что «так говорил» иной раз только он сам, давно и по какому-то своему поводу. Мудрость от этого не убывала.

– Это не их крыша, – сказал я. – Это пока ещё моя встреча.

– «Пока ещё» – мягкое слово для жёсткого дела, – сказал он. – Охрану брать?

– Нет смысла. Двое наших против дружины Бельских – не охрана. Повод для насмешки.

– И то верно. – Пауза. – «Один – значит, за тебя никто не сделает вид, что он тоже смелый». Иди один.

Это снова была присказка. Я решил однажды их записывать.

Я вышел один.

* * *

Ехать до Бельского поместья – час по дороге, которую я знал с детства. В детстве это была просто дорога. Теперь это были Бельские земли: откусили семь лет назад, пока отец болел и не успевал следить за всем одновременно. Следить за болезнью и за хозяйством одновременно нельзя. Это я понял слишком поздно.

Осенний лес по обочинам стоял без торопливости. Я смотрел на него и думал: с чужой правдой не споришь словами. С ней можно только стать тем, что сделает её неправдой.

Я нажал на перстень. Тепло под пальцем.

Первое: понять, что у нас есть. Не чего нет – это я знаю наизусть. Что есть.

Второе: выслушать Бельского до конца. Злость – это когда теряешь счёт. Мне нужно считать.

Третье: найти шов. Потому что у каждой правды – у самой крепкой – есть шов. Я начал видеть это с того часа в Тереме, когда увидел шов в полымени Гордея и потянул за него, и всё рассыпалось. У силы есть шов. У уверенности есть шов. У закона, в который верит Горислав Бельский, – тоже.

Я просто ещё не знал, где именно.

* * *

Их усадьба стояла на холме. Сильные роды строятся на возвышении: не только потому что удобнее обороняться, но потому что к ним надо идти вверх. Ты уже на полсажени ниже ещё до порога.

Ворота каменные, с кованой решёткой. Дружинники в добром снаряжении, без голодного взгляда. Людям, которым платят вовремя, незачем смотреть попрошайнически.

Меня провели без задержки, через парадный двор к малым покоям. Конюшня большая, ухоженная. Яблони подстрижены, хотя яблоки уже убраны. Прочность. Всё сделано так, чтобы стоять долго.

У нас дома трава выбивала в щелях мощения. Не от небрежения – от нехватки рук. Слабость от лени и слабость от недостатка средств – разные вещи, хотя со стороны выглядят одинаково.

* * *

Горислав Бельский принял меня в малых покоях без лишних людей.

Длинный стол, крепкие кресла, окна в сад. Занавеси тёмного сукна – дорогие, но без крика. На столе – кувшин с мёдом и два кубка: готовился к долгому разговору.

Сам он был стар так, как стареют люди, знающие свою силу: без спешки. Широкие плечи, ещё не утратившие тяжести. Спокойное лицо человека, привыкшего выслушивать просьбы и в конечном счёте отказывать так, чтобы отказ казался разумным. Руки на столе – без колец, без украшений. Человек, которому нечего доказывать.

Гордея не было. Я отметил это с тихим облегчением, которое постарался не выдать.

– Радмир Зарянов. Рад, что ты пришёл сам.

– Вексель обязывал, – сказал я.

– Вексель обязывает к погашению, не к визиту. – Он разлил мёд, придвинул кубок. – Мог прислать письмо. Мог тянуть до снегов. Пришёл – это говорит о тебе хорошо.

Я взял кубок. Не пить было бы жестом, а я пришёл не за жестами.

– Положение вашего рода мне известно, – сказал Бельский ровно, как говорят о вещах, давно решённых в голове. – Долг вырос до предела. Земли кормят треть прежнего. Люди уходят туда, где платят. Имя держится больше на обычае, чем на силе. Камень на смотринах показал ноль. Гордей вёл себя не так, как следовало, – за это у нас с ним будет отдельный разговор. Но суть дела его поведение не меняет. Заряновы угасают. Это не обвинение. Это факт, как то, что листья опадают осенью.

– Двадцать лет угасаем, – сказал я. – Медленно.

– Медленно – не значит иначе. У меня нет удовольствия в этом. Я не жаден до чужого. Мой род поднимался через кровь, через союзы, через дело. Слабые роды уходят – это не наша жестокость, это устройство мира. Кровь либо несёт дар, либо нет. Если нет – роду приходит конец. Это не плохо и не хорошо. Это как зима.

Он сказал это без яда. И вот в чём была вся сложность: он и правда так думал.

– Я предлагаю выход, который для Заряновых будет наилучшим из возможных. Долг списывается. Земли отходят к нам, мы платим честную цену – по старой оценке, не по сегодняшней упавшей. Ваши люди получают место под Бельским именем с сохранением прежнего положения. Твоя сестра выходит замуж за достойного человека нашего круга – с именем и обеспечением. Тебе – место советника с хорошим содержанием. Заряновы входят в состав нашего рода не как побеждённые, а как влившиеся. Имя уходит, честь – нет.

Он закончил, взял кубок. Смотрел на меня спокойно.

Это было щедрое предложение. Это было уничтожение. И он в самом деле думал, что предлагает нам милость.

Я смотрел на него и думал: у этого человека нет злобы. Есть уверенность, накопленная за жизнь, где правота подтверждалась снова и снова. Сильные поглощали слабых. Слабые исчезали. Мир стоял на месте. Всё правильно.

Враг без злости – враг без пути к примирению. Это делало его опаснее злодея.

– Достойное предложение, – сказал я.

Бельский едва заметно наклонил голову.

– Я его обдумаю.

Пауза.

– Времени немного. Вексель до первого снега.

– Знаю.

Я чуть повернул перстень на пальце – лучи на щитке к свету. Он следил за моей рукой. Я это заметил. И то, что он следил, – тоже.

– Позволь спросить.

– Слушаю.

– Ты говоришь об устройстве мира. О законе: слабые роды должны уходить. Ты в это веришь – не как в правило, а как в закон природы?

– Как в закон, – сказал он просто. – Кровь либо несёт дар, либо нет. Этому сотни лет. Это держит Навь.

– Откуда ты знаешь, что в нас кровь не жива?

Первая пауза, которую он не выдержал ровно.

– Камень, – сказал он.

– Камень видит то, что умеет видеть, – сказал я. – А не то, что есть. Это не одно и то же.

Он смотрел на меня иначе. Не как на должника с предрешённым исходом. Чуть иначе. Почти незаметно – но было.

– Что ты имеешь в виду?

– Философию. Ничего большего.

Он помолчал, потом чуть расслабился.

– Философия – дорогое удовольствие для того, у кого вексель до первого снега.

– Возможно. – Я поставил кубок. – Благодарю за угощение и за разговор.

Я встал. Поклонился так, как кланяются равному: прямо, без унижения. Он ответил тем же. Форма была соблюдена с обеих сторон. Форма – единственное, в чём у нас сейчас было поровну.

– Жду твоего решения, Зарянов.

– Получишь, – сказал я.

* * *

Двор встретил холодным воздухом после тёплых покоев.

Слуга пошёл за конём. Я стоял и думал: Бельский уверен – а уверенный не торопится. Он не видит угрозы. Это время.

Что-то в нашем разговоре его насторожило. Едва. Вопрос о Камне. Он не ждал такого вопроса. Там, где не ждут вопросов, – обычно есть что спрашивать.

Третье...

Третьего я не додумал, потому что увидел его.

В тени под аркой ворот стоял человек в тёмном неприметном платье. Без знаков рода, без ничего выделяющегося. Стоял так, как стоят люди, умеющие быть незаметными: чуть боком, лицо в полутени. Большинство гостей такого не заметили бы.

Я заметил.

Терем, три дня назад. Дальний ряд среди дознателей Совета. Взгляд, отличавшийся от всех прочих: смотрел не туда, куда смотрели все.

Велемир.

Он и сейчас смотрел на меня. С тем же вниманием – тихим, напряжённым, сосредоточенным. Не любопытством чужака. Узнаванием человека, который нашёл что-то давно искомое – или проверяет, то ли нашёл.

Слуга привёл коня. Я принял поводья, поднялся в седло не торопясь. Велемир стоял неподвижно. Когда я тронул коня к воротам, он шагнул из тени – негромко, без призыва – и встал так, что мимо него надо было проехать.

Я остановил коня.

– Зарянов, – сказал он. Не вопрос. Имя, проверенное на слух.

– Велемир, – сказал я в ответ.

Он чуть поднял бровь – едва. Не удивился, что я знаю его имя. Просто отметил.

– Любопытное место для встречи, – сказал я.

– У дознателей Совета много любопытных мест, – ответил он. – И мало тех, где им незачем быть. – Взгляд скользнул на мою руку. – Ты думаешь руками, когда ведёшь счёт. Хорошая привычка.

– Ты слышал разговор?

– Нет. Видел, как ты вышел. Как стоял. Как нажимал на перстень.

Это было странно – не угрожающе, а именно странно. Так говорит человек, который наблюдал давно и сделал выводы.

– Что тебе нужно, дознатель? – спросил я прямо.

– Пока – смотреть, – сказал он. – После – говорить. Когда ты будешь к этому готов.

– А когда это будет?

– Сам поймёшь. – Он отступил, освобождая путь. – До этого – береги перстень. И то, что он помнит.

Он ушёл обратно в полутень арки.

Я проехал мимо, не оглядываясь. Но в спину было ощущение взгляда – всё того же, внимательного. Оно не отпускало, пока ворота Бельских не закрылись за мной.

* * *

Тихомир ждал у нашего крыльца – как всегда, будто только что вышел. Я давно знал, что это неправда: он стоял дольше. Такая у него была привычка – встречать тебя снаружи, где ты ещё идёшь, а не пришёл.

– Живой, – сказал он. Утверждение.

– Пока.

– «Пока» – хорошее слово. Оно означает, что дальше есть.

Я спешился и остановился во дворе. Смотрел на наш дом – так смотришь, когда побывал ненадолго в чужом. Плетень накренился с одного боку. Кровля конюшни держалась на заплатах. Ставня на дальнем окне висела криво.

Но дорожка к крыльцу была выметена. Дверь смазана – без скрипа. На пороге – чисто.

Это Млада.

Она делала то, что могла, с тем, что было. Не меньше, чем могла, – каждый день. Это не пустяк и не заслуга обстоятельства. Разница между двором, который бросили, и двором, где нечем починить, но подметают, – это разница между капитуляцией и чем-то другим.

– Что он сказал?

– Предложил выход. Назвал его достойным. – Я помолчал. – Он верит в то, что говорит.

– Хуже нет, чем враг, который верит, – сказал Тихомир. Это был его собственный голос, не присказочный – тот редкий, которым он говорил о вещах по-настоящему. – Такой не остановится. Ему незачем. Он прав у себя в голове.

– Знаю. – Я вернул перстень на палец. – Нужна опись. Завтра с утра: что у нас есть. Не чего нет – что есть. Каждое поле, каждый человек, каждый договор, который ещё не в чужих руках.

– Это можно сделать.

– Ещё одно. Велемир. Дознатель Совета. Ты его знаешь?

Пауза – не незнания. Другая.

– Краем, – сказал Тихомир. – Из тех, кого не видно, пока не захотят. Официально – дознатель по особым делам. По слухам – занимается тем, о чём Совет предпочитает не вносить в свитки.

– Сегодня он был у Бельских.

– Это нехорошо, – сказал Тихомир медленно.

– Или очень хорошо – зависит от того, зачем. – Пауза. – Он говорил со мной. Сказал, что смотрит. Что захочет говорить, когда я буду готов слушать.

Тихомир помолчал долго.

– Это либо ловушка, либо что-то совсем другое, – сказал он наконец. – Третьего здесь обычно не бывает.

– Вот поэтому и хочу знать заранее. Спроси, кого можешь.

– К утру, – пообещал он.

Я зашёл в дом. Дверь за мной не скрипнула.

* * *

Вечером я долго сидел у окна.

В доме было тихо. Тихомир ушёл раньше. Млада, судя по тишине за дверью, спала – или делала вид. Она умела выдавать отдых за покой так, что только вблизи замечалось, как не расслаблены у неё руки даже во сне.

Я держал перстень и думал о том, что Горислав Бельский был прав в одном: слабые роды уходят. Это правда в свитках, правда в истории Нави, правда, которую никто не оспаривает. Кровь угасала, роды растворялись в чужих именах, мир не останавливался. Всё так.

Но он был не прав в другом: в том, что это устройство – закон.

Закон держит, пока не видишь его шва. А у каждого закона есть шов.

Достоинство – это тоже цена. Не та, что назначают другие. Та, что платишь сам – когда мог бы не платить, и никто бы не осудил.

Вот в чём Бельский ошибался. Он думал: если Камень не видит дара – значит, кровь пуста, бороться незачем, надо принять достойный конец. Он был в этом уверен с той же прочностью, с какой в его усадьбе стоят стены.

Но Камень видит то, что умеет видеть.

Заряновы угасали двадцать лет по счётам и бумагам. По-настоящему – Заряновы выбирали не угасать. Каждый день, в каждом незначительном действии: выметенной дорожке, смазанной петле, перешитом кафтане. В сестре, которая держит на плечах то, что многие мужчины не удержали бы. В дядьке, который выходит встречать тебя заранее. Это не угасание. Это выбор – и именно это Камень не умеет видеть.

Снег был ещё далеко.

Я нажал на щиток перстня. Тепло под пальцем – слабое, почти неуловимое. Велемир сказал: береги то, что перстень помнит. Что именно – я не знал.

Собирался узнать.

До первого снега у меня было время. Немного. Но счёт был начат.

Это уже кое-что.

Глава 4. Старый двор

Усадьба Заряновых стояла на пригорке в трёх верстах от города, и с этого пригорка в ясный день можно было увидеть крыши Терема. Прежде, говорил Тихомир, этот вид считался привилегией: глава рода выходил сюда по утрам, смотрел на столицу и ощущал, что имеет к ней отношение. Потом отношение кончилось. Пригорок остался.

Я ехал со встречи с главой Бельских и смотрел на усадьбу с дороги, как привык смотреть на всё, что требовало оценки, – без скидок и без жалости. Что есть. Что нет. Что можно поправить и когда.

Дальний флигель просел кровлей – это было видно даже с дороги, потому что торчащие стропила чернели на фоне неба. Ограда в двух местах завалилась, и вместо неё стояли колья, кривые, как кривым бывает то, что ставят без времени и плотника. Сад за усадьбой зарос полынью: полынь не требует ничего, никуда не уходит и пахнет так, что мыши не заходят, – и в этом смысле была самым верным из наших хозяйственных приобретений.

Я ехал один. После поездок к Бельских всегда так – думать лучше в одиночку, пока усадьба ещё не приняла обратно.

Въехал в ворота.

– Стоит, – сказал Тихомир, оглядев двор с седла с тем выражением, с каким осматривают крепость после долгой осады. – Как старый ветеран. Весь в шрамах, но дышит.

– Нам больше ничего и не надо, – ответил я. – Пока.

– Пока, – повторил он и спешился.

Я остался в седле ещё на минуту. Считал. Конюшня – одна лошадь, Серый, которого мы вернули. Птичник – живой: по весне Млада восстановила, держат кур, есть яйцо. Погреб – запасы на две трети. Кладовая с инструментом – закрыта, ключ у Тихомира. Амбар – под замком Млады. Всё, что имелось, на месте. Всего, что имелось, было мало. Но это было не нуль.

Я слез с коня.

* * *

Встреча с Горелым – так мы называли главу Бельских промеж себя, за два пальца, спалённых на дуэли по молодости, – встреча прошла так, как я и ожидал. Не хуже и не лучше.

Он принял меня в малом зале, предложил взвар, был вежлив – той особой вежливостью, которую применяют с теми, кого не боятся и не уважают, но хотят сохранить в поле зрения. Говорил о «достойном пути»: передача земель, погашение долга через слияние рода, имя Зарянов сохраняется в третьем колене. Он называл это «милостью истории к слабым». Он в это верил – это было видно.

Я слушал, пил взвар и смотрел, как он смотрит на мой перстень.

Перстень на указательном пальце правой руки – серебряный, щиток с лучами рассвета, гнездо пустое. Камень, который там должен был быть, отец продал ещё до моего рождения. Дед носил камень на большом пальце, как полагалось главе рода; отец переставил на указательный, когда должно было стать лучше и не стало. Я надевал оправу на выезды, потому что форма обязывает, даже когда содержание ещё не готово.

Горелый смотрел на него. Видел: гнездо пустое. Видел: мы нищие, у нас нечего купить, кроме древнего имени. Это была правда, и я позволял ей говорить без слов.

– Ты подумаешь, Радмир, – сказал он напоследок. Не спросил.

– Подумаю, – ответил я.

Это тоже было правдой. Только о другом.

Думал всю дорогу домой. О том, что у Горелого нет причин спешить – долг висит, время на его стороне, Зарянов никуда не денется. О том, что Велемир, дознатель Совета, которого я второй день замечал неподалёку – сначала в Тереме, теперь на торговой улице в ста шагах от ворот Бельских, – что Велемир не появляется там, где нечего смотреть. О том, что у меня есть, может быть, три месяца до того, как вежливость Горелого кончится и начнётся давление.

Три месяца не срок поднять род. Это срок начать.

* * *

Младу я нашёл в боковой комнате, которую она превратила в хозяйственную управу. На столе лежали три кипы бумаг разной степени ветхости – самые старые желтели у края, норовя рассыпаться, – рядом счёты, чернильница, два гусиных пера и кружка взвара, которую она, судя по виду, поставила час назад и не успела допить.

Она не подняла голову.

– Как прошло?

– Как ожидалось.

Кивок. Это означало: я тоже ожидала, поэтому пока ты ездил, я делала вот это.

Млада разложила передо мной три листа. Два – ветхих, с советскими печатями прошлого поколения. Третий – её рукой, чёткими столбцами без помарок.

– Восточный пруд, – сказала она. – Старая мельница у Берёзова оврага. Три деревеньки за ним – Малые Выселки, Гнедово и Горелово. Не спрашивай про название – в грамотах нет пояснений. По нашим записям – всё это земли Заряновых. Числятся с эпохи прапрадеда Ставра.

– Бельские при поглощении не взяли?

– Не взяли. Смотри – вот опись того, что они затребовали. Этих угодий нет. Либо проглядели, либо не сочли нужным спорить. Мелочь – деньги, потраченные на оформление, больше, чем доход за год.

Я посмотрел на её столбцы. Пруд – шесть дворов ловят рыбу по аренде. Мельница – стоит третий год, мельника нет. Три деревни – две платили чинш мельнику как посреднику. Посредник умер, и теперь деньги просто никуда не шли.

– Евдоким из Гнедово умеет в мельничное дело, – сказала Млада. – Он же мне и рассказал. Жалованье посильное. К осени – мука. К следующей весне – доход.

– Покос за Гореловым не посчитала?

Она подняла голову.

– Я ещё не дочитала, – сказала она ровно.

– Прости. Стог с него уменьшит долг на треть при своевременном выкосе.

Молчание в три секунды. Потом:

– Я знаю.

Я вернул листы. Она взяла кружку и наконец выпила взвар – холодный, судя по выражению, с которым это сделала, – но не отрываясь. В переводе с её языка это означало: принято, понятно, к делу.

– Хорошая работа, Млада.

Она не улыбнулась – она никогда не улыбалась на прямую похвалу, считала это странностью. Но взяла перо и дописала столбцы до конца, включая покос.

* * *

До вечера оставалось несколько часов, когда во двор пришли.

Трое. Старосты – по виду, по тому, как держали шапки в руках, хотя погода была прохладная. Первый представился: Тимоха, Гнедово. Второй – Сила, Малые Выселки. Третий не назвался, только кивнул; Тихомир потом сказал, что это племянник Тимохи, пришёл для счёта.

– Пришли к Бельским, – сказал Тимоха, глядя в землю, а потом всё же на меня. – Те сказали: не наше дело. У нас на пруду с осени чужие рыбачат. По ночам ставят сети, рыбу берут, наши снасти режут. Мы узнали – пришлые, с дальнего берега. Говорят: тот берег теперь Заряновых, к вам и идите.

Я смотрел на него. Потом на Силу. Потом снова на Тимоху.

– Тот берег наш?

– По старым метам – ваш. Межевой камень стоит, я сам видел. Только грамоту давно никто не обновлял, и Бельские говорят: пока бумаги нет – не их дело. А раз не их, то...

– То вы пришли к нам, – сказал я.

Тимоха кивнул.

Я пригласил их пройти. Велел Тихомиру принести взвар. Тихомир принёс, поставил, встал у стены с таким видом, будто охранял переговоры между государствами.

– Расскажи про пришлых, – сказал я Тимохе. – Подробно. Когда первый раз появились. Что говорили. Грамоту показывали?