Реквием по памяти

Алекс почувствовал, как к горлу подкатывает тошнота. Он знал эту фотографию. Вернее, не знал — но она была ему знакомой. Она была откуда-то из того периода жизни, который исчез, стёрся, провалился в чёрную дыру амнезии.

— Это вы? — спросил Дюпон, указав на мальчика.

— Не помню, — честно ответил Алекс.

Комиссар прищурился, но ничего не сказал. Только протянул ему прозрачный пакет. Внутри лежал ключ — старый, латунный, с фигурной головкой. На головке была выгравирована дата: 15.07.1990.

— Это было в руке жертвы, — пояснил Дюпон. — Эксперты сняли с него отпечатки. Они принадлежат вам.

Алекс медленно опустил пакет на стол.

— Этого не может быть, — сказал он.

— И тем не менее. Ваши отпечатки в базе Интерпола. Мы проверили. Совпадение полное.

— Я никогда не был в этой квартире до сегодняшнего дня. Я никогда не держал в руках этот ключ.

Дюпон развёл руками:

— Я не обвиняю вас, господин Рид. Но вы должны понимать, как это выглядит.

Он понимал. Более того, он понимал, что именно этого и добивается убийца. Подставить его. Заставить полицию сомневаться в нём. Вывести его из игры.

Но зачем? Чтобы он не мешал? Или чтобы он начал действовать вне правил, отчаянно, на грани — и тем самым стал частью игры?

— Мне нужно осмотреть комнату, — сказал Алекс.

Дюпон кивнул и отошёл. Алекс остался один.

Он обошёл мансарду по периметру, внимательно вглядываясь в каждую деталь. Картины Анны Коваль были мрачными, тревожными, полными символов. На одной из них он узнал ту самую бабочку «Мертвая Голова» — только нарисованную маслом, с размазанными краями, словно гниющую заживо. На другой — дом без окон, очень похожий на тот, что был на детских рисунках в лондонском магазине. На третьей — двое детей, взявшихся за руки.

Его передёрнуло. Он перевёл взгляд на дверь. Заперта изнутри. Окна тоже закрыты, стёкла целы. Камин слишком узкий, чтобы в него пролез человек. Классическая запертая комната. Как убийца вошёл? Как вышел?

Он опустился на корточки у двери, осмотрел замок. Щеколда была массивной, старинной, без следов взлома. Если дверь была заперта изнутри, убийца должен был либо остаться в комнате, либо…

Он поднял голову. Над дверью, под самым потолком, темнела вентиляционная решётка. Слишком маленькая для взрослого человека, но достаточно большая, чтобы пропустить что-то ещё.

— Комиссар, — позвал он. — Кто-нибудь осматривал вентиляцию?

Дюпон подошёл, посмотрел на решётку и нахмурился:

— Ещё нет. Думаете, он пролез через неё?

— Нет. Но он мог использовать её иначе.

Алекс пододвинул стул, взобрался на него, открутил решётку. За ней был узкий вентиляционный ход, уходящий вертикально вверх, на крышу. Но внутри, на самом краю, он заметил кусочек льда. Точнее, замёрзшей воды, уже почти растаявшей. А рядом — обрывок тонкой лески.

Он спрыгнул со стула.

— Лёд, — сказал он. — Убийца использовал лёд. Он закрепил щеколду леской, протянул её через вентиляцию на крышу, а конец привязал к куску льда. Когда лёд растаял, леска выскользнула из щеколды, дверь заперлась изнутри. А леска ушла в вентиляцию.

Дюпон присвистнул:

— Умно. Очень умно. Но зачем такие сложности? Почему просто не оставить дверь открытой?

— Потому что это послание, — Алекс спрыгнул со стула. — Он хочет, чтобы я знал, с кем имею дело. Он не просто убийца. Он шахматист. Каждый ход имеет значение.

Он подошёл к стене с бабочкой. Всмотрелся в рисунок. В нижнем углу, почти у самого пола, он заметил то, что пропустил вначале. Несколько строк, написанных той же детской рукой, что и в Лондоне. Но на этот раз — на французском.

Papillon, papillon, vole vers le feu.

Ton frère t'attend dans le jeu.

Бабочка, бабочка, лети на огонь.

Твой брат ждёт тебя в игре.

И внизу, мелко: «Рим, собор Святого Патрика. Три дня».

Алекс закрыл глаза. Перед внутренним взором снова вспыхнула картинка: бабочка, летящая в пламя. И детский голос, зовущий: «Алекс! Алекс, смотри, она сгорит!» И смех. Или плач? Он не мог различить.

Когда он открыл глаза, Дюпон стоял рядом.

— Что вы будете делать? — спросил комиссар.

— Поеду в Рим.

— Я не могу вас задерживать, — Дюпон вздохнул. — Но моё начальство будет недовольно. Ваши отпечатки на ключе — это серьёзная улика.

— Я знаю. Но если вы меня задержите, убийца убьёт снова. А если я поеду в Рим, у меня есть шанс его остановить. Выбор за вами.

Дюпон долго смотрел на него. Потом кивнул:

— Езжайте. Но я сообщу в Интерпол. И, господин Рид, — он помедлил, — будьте осторожны. Этот человек играет с вами. И, судя по всему, он знает вас лучше, чем вы сами.

Алекс вышел на улицу. Дождь прекратился. Серые облака разошлись, и над Парижем засияло холодное, но ослепительное зимнее солнце. Он зажмурился, подставив лицо свету, и вдруг почувствовал странное, почти забытое ощущение: словно кто-то смотрит на него. Не из окна, не из толпы, а откуда-то изнутри. Словно тот, второй, о ком он ничего не помнил, смотрел на мир его глазами.

Он достал телефон и снова набрал номер отца. На этот раз гудки шли ещё дольше. Алекс уже собирался сбросить вызов, когда на том конце раздался голос Кейна — слабый, но раздражённый.

— Алекс, ради бога. Я же сказал тебе не лезть.

— В Париже убита женщина, отец. Анна Коваль. Она работала на тебя в «Элизиуме». Как и Фэрфакс. Как и священник в Риме, который, видимо, следующий.