Констебль против Тёрнера. Викторианский триптих о лорде Блэквуде, коллекционере

Цецен Балакаев

Констебль против Тёрнера. Викторианский триптих о лорде Блэквуде, коллекционере

Цецен Балакаев

«Констебль против Тёрнера»

Викторианский триптих

Триптих о лорде Блэквуде, коллекционере, который жил, чтобы обладать прекрасным, и умер, чтобы его понять.

Лондон, середина XIX века. Лорд Эдмунд Уэстон-Эш – аристократ, денди, знаток и самый беспощадный охотник за шедеврами в Англии. Его коллекция – это хроника европейской живописи, его вкус – закон для художественного Лондона, а его страсть к позднему Тёрнеру граничит с одержимостью.

Но в мире, где правят деньги, есть сила, которую не купить за золото: умение видеть. И когда на кону оказывается не просто картина, а сама душа искусства, лорду Блэквуду приходится вступить в борьбу не только с заклятым врагом – грубым фабрикантом сэром Хамфри Дарнли, – но и с собственными предрассудками. Что важнее: буря или покой? Трагедия или тишина? Тёрнер, разрывающий реальность на части, или Констебль, в чьём свете дышит сама Англия?

Три истории, три шага от войны к миру, от обладания к пониманию, от жизни к вечности. Рассказ о том, что иногда главное приобретение коллекционера – это не холст, а истина. И что последний взгляд человека всегда обращён к тому, что он любил больше всего.

«Я выбрал всех. Я выбрал их всех. Потому что они – это я. И я – это они».

ПРЕДИСЛОВИЕ. От автора

Читатель, вы держите в руках книгу, которая родилась из одного вопроса: что видит человек, когда уходит? Не перед глазами – а внутри. Я долго думал над этим и понял, что для истинного коллекционера, для того, кто посвятил жизнь созерцанию, этот вопрос становится главным. Коллекционер не просто владеет картинами – он живёт в них. Его душа распределена по холстам, разлита по краскам, рассеяна в тысячах мазков. И когда приходит последний час, он неизбежно сталкивается с тем же проклятием, что и лорд Блэквуд: как унести с собой всё? Как не предать ни одной из тех красот, что стали частью тебя?

В английской живописи два имени для меня есть символы двух начал, двух правд, двух способов видеть мир. Тёрнер – буря, дерзость, свет, сжигающий реальность дотла. Констебль – покой, воздух, свет, проникающий сквозь тишину. Они не враги, хотя их имена звучат в заглавии. Они – две руки одного художника, которым оказалась сама Англия. И пока мы спорим, кто из них велик, они оба уже давно стоят рядом, на одной стене, в одной вечности.

Эта книга – не искусствоведческое исследование, а человеческая история. О выборе, который мы делаем не разумом, а сердцем. О том, что враги иногда становятся единственными свидетелями нашей правды. И о том, что последний взгляд, если он чист, может длиться дольше самой жизни.

Я писал эти строки с надеждой, что они заставят вас задержаться перед картиной, которую вы раньше проходили мимо. А возможно – и остановиться. И всмотреться. И в этом взгляде найти что-то, что вы искали всю жизнь, не зная об этом.

Помните: искусство не требует выбора. Оно требует только одного – быть увиденным.

ЭПИГРАФ

«Beauty is truth, truth beauty, – that is all

Ye know on earth, and all ye need to know.»

Джон Китс, «Ода греческой вазе»

Перевод:

«Красота есть правда, правда – красота,

– вот всё, что знаем мы на свете, и всё, что нужно знать».

Примечание: Лорд Блэквуд, будучи истинным денди и аристократом, питал слабость именно к этим строкам Китса. Говорят, он держал томик поэта на своём бюро и перечитывал «Оду» каждый раз, когда сомневался в ценности того или иного приобретения. В его последние часы эти слова звучали в его памяти яснее, чем имена собственные, – ибо он наконец понял, что всю свою жизнь он искал не красоту, которая была бы правдой, а правду, которая была бы прекрасна.

I. «О Тёрнере»

Часть триптиха левая. Как художник превращает пламенных врагов в друзей

Лорд Эдмунд Уэстон-Эш, пятый виконт Блэквуд, находился в той благословенной поре зрелости, когда человек уже достаточно стар, чтобы его вкус стал бесспорным авторитетом, но ещё достаточно молод, чтобы этот вкус мог быть удовлетворён с пылом, подобающим страсти. Его состояние, унаследованное от трёх поколений предусмотрительных и безжалостных торговцев шерстью, было столь же обширно, сколь и безупречно, и позволяло ему превращать свою главную слабость – коллекционирование картин – в систему, которая, будучи столь же продуманной, как и стратегия Веллингтона, столь же холодной, как и расчёт лорда Каслри, столь же… безжалостной, как и сам лорд Блэквуд, когда речь заходила о холсте и масле.

Его дом на Парк-лейн был не просто жилищем, но святилищем, где каждый дюйм стены, каждый поворот лестницы, каждый укромный уголок библиотеки были подчинены одной великой цели: хронике развития европейской живописи от примитивов до наших дней. И в этой хронике, как было известно всему художественному Лондону, имелся пробел. Пробел, который терзал лорда Блэквуда более десяти лет. Пробел, который звался Джозеф Мэллорд Уильям Тёрнер.

Не то чтобы у лорда не было ни одной работы гения. Напротив, в малой гостиной висела прекрасная «Заречная деревня» 1810 года – спокойная, идиллическая, почти пасторальная. Но это был ранний Тёрнер, Тёрнер-классицист, Тёрнер, который ещё не осмелился разорвать ткань реальности. Лорда же Блэквуда, истинного ценителя, знатока, чей глаз был воспитан на тончайших нюансах колорита и безупречной линии, интересовал Тёрнер-еретик. Тёрнер 1830-х и, особенно, 1840-х годов. Тот Тёрнер, который, как шептались в клубах, видел природу сквозь призму собственного безумия. Тот, который в своих морских пейзажах превращал воду в жидкий свет, а небо – в текучий камень. Тот, чьи поздние работы критики называли «хаотичными пятнами», «бесформенными видениями» и «оскорблением здравого смысла». Именно эти работы, эти «хаотичные пятна», лорд Блэквуд желал приобрести с той же страстью, с какой астроном желает заполучить новую звезду.

Он не был филистёром. О нет. Именно потому, что он был подлинным знатоком, он понимал: гениальность Тёрнера заключается именно в этом, кажущемся хаосе. Это была не борьба с формой, а победа над ней. Это была не потеря смысла, а обретение более высокой, более чистой истины. Лорд Блэквуд мог простоять час перед эскизом Тёрнера для «Дождя, пара и скорости», вглядываясь в клубящийся жёлто-синий водоворот и чувствуя, как его собственное, столь упорядоченное и холодное сердце начинает биться быстрее под напором чистой, необузданной силы цвета. Эти картины были для него тем же, чем для простого смертного был глоток бренди после долгой прогулки. Они были наркотиком. И лорд Блэквуд был зависим.

Однако его главная проблема, проблема, которая превращала его респектабельную жизнь в непрерывную игру нервов, заключалась в том, что он не был единственным, кто осознал эту ценность. Был ещё один человек, другой коллекционер, который, по иронии судьбы, разделял его страсть к «позднему безумству» Тёрнера. Человек, который был ему не просто соперником. Человек, который был его полярной противоположностью во всём, кроме этого одного, всепоглощающего интереса.

Этим человеком был сэр Хамфри Дарнли.

Сэр Хамфри был владельцем хлопковых фабрик на севере, выскочкой, чьи манеры были столь же резки и грубы, как и ткани, которые он производил. Он был шумным, самоуверенным, плебейским в каждом жесте, и нажил своё огромное состояние, не имея ни капли утончённости. Если лорд Блэквуд был сдержанным и элегантным, как гравюра Пиранези, то сэр Хамфри был офортом, сделанным впопыхах, с излишне жирной линией и полным отсутствием нюанса. И этот человек, этот фабрикант, этот вульгарный нувориш, обладал, к невыразимому бешенству лорда Блэквуда, одной из самых выдающихся коллекций позднего Тёрнера в Англии.

Они были заклятыми врагами на всех аукционах, от «Сотбис» до захолустных распродаж имений. Они перебивали друг другу цены с упорством, достойным лучшего применения. Они обменивались ледяными поклонами на вернисажах Королевской академии, и каждый их взгляд был как клинок. Лорд Блэквуд, воспитанный в традициях дуэльного кодекса, ненавидел сэра Хамфри с той изысканной, кристально чистой ненавистью, которую можно испытывать только к человеку, стоящему между тобой и твоим главным желанием. Он презирал его не за то, что тот был груб или дурно воспитан, – это было почти забавно. Он презирал его за то, что тот понимал Тёрнера. Это было непростительно. Как смел этот хлопковый магнат, этот торговец, чьё эстетическое чутьё, по идее, не должно было простираться дальше глянцевой репродукции Ландера, проникать в тайную душу «Снежной бури»? Это была личная обида. Это было вторжение на священную территорию.

Сегодняшним утром лорд Блэквуд получил письмо, которое заставило его забыть об утреннем кофе и надолго застыть у окна своей библиотеки, глядя на серый, моросящий Лондон невидящим взором. Письмо было от поверенного из захудалого поместья в Кенте. Умер некий сэр Реджинальд Пелхэм, старый чудак, который, по слухам, в молодости дружил с Тёрнером. И теперь его коллекция, скромная, но включавшая, по словам поверенного, «несколько работ, ранее принадлежавших кисти мистера Тёрнера», выставлялась на продажу.

Главное же, что заставило сердце лорда Блэквуда, обычно бившееся с невозмутимой размеренностью Биг-Бена, пропустить удар, было постскриптумом в конце письма:

«Среди прочего, я имею честь привлечь ваше внимание к небольшой, но, несомненно, выдающейся работе, подписанной и датированной 1842 годом. Она изображает кораблекрушение у побережья…»

Лорд Блэквуд не читал дальше. 1842 год. Это был пик. Это был апогей. Это был тот самый Тёрнер, который интересовал его больше всего. Он был готов заплатить любую цену. Любую.

Он немедленно вызвал экипаж и отправился к поверенному, чтобы ознакомиться с полным каталогом. Каково же было его разочарование, когда, войдя в затхлый кабинет в Линкольнс-Инн, он понял, что опоздал. Не физически. Он прибыл первым. Но информация, которой владел поверенный, была уже не такой эксклюзивной. На столе лежал раскрытый журнал «Art Journal», и лорд Блэквуд, не веря своим глазам, прочёл короткую заметку:

«Наследники покойного сэра Реджинальда Пелхэма, известного коллекционера и мецената, выставляют на продажу его собрание, в котором, как сообщают, находятся несколько превосходных акварелей и, по слухам, одна масляная работа Тёрнера периода его зрелого мастерства. Среди лиц, уже проявивших интерес, называют сэра Хамфри Дарнли, чья коллекция работ знаменитого мариниста, как известно, не имеет себе равных…»

Лорд Блэквуд сжал в кармане золотую табакерку так сильно, что её изящная инкрустация, вероятно, пострадала. Дарнли. Этот чёртов Дарнли. Он, видите ли, уже проявил интерес. Как узнал? Каким образом эта весть достигла его ушей в Ланкашире, когда сам лорд Блэквуд, живущий в самом центре новостей, получил её только сегодня? У него были шпионы, несомненно. У этого фабриканта были свои ищейки.

В этот момент дверь кабинета отворилась, и на пороге возникла массивная фигура в плохо сидящем сюртуке, с лицом, красным от утренней езды и, возможно, от избытка портвейна. Это был он. Сэр Хамфри Дарнли собственной персоной.

– Лорд Блэквуд, – прогудел он басом, в котором чувствовался не столько вызов, сколько грубая, неприкрытая радость встречи с достойным противником. – И вы здесь! Великолепно. Я знал, что вы не пропустите такое событие.

– Сэр Хамфри, – холодно произнёс лорд Блэквуд, церемонно наклоняя голову так, что это можно было принять и за приветствие, и за оскорбление. – Приятно… видеть, что ваша неиссякаемая энергия по-прежнему направлена на то, чтобы досаждать мне. Ваша осведомлённость, как всегда, достойна восхищения, если не сказать – подозрения.

– Ха! – рассмеялся сэр Хамфри, хлопнув себя по колену. – Подозрения! Вы всегда были слишком церемонны, Блэквуд. Всё просто: у меня есть хорошие люди. В отличие от вас, я не полагаюсь на случай и божественное провидение, когда речь идёт о Тёрнере. Я полагаюсь на золото и на преданность.

– На золото, – с лёгкой усмешкой повторил лорд Блэквуд. – Столь же вульгарный аргумент, как и его источник. Я же полагаюсь на знание и вкус. И на репутацию. Позволю себе заметить, что в вопросах искусства репутация – валюта, которую не выплавить из ваших ланкаширских хлопков.

Сэр Хамфри побагровел. Это была его слабая струна. Вечная борьба с «холодным лордом», как он называл Блэквуда за глаза, который напоминал ему о его плебейском происхождении при каждой встрече. Но он быстро взял себя в руки.

– Репутация, говорите? – оскалился он в улыбке, которая была скорее хищной. – Моей репутации достаточно, чтобы мистер Тёрнер согласился позировать мне для портрета. Вашей – чтобы вы платили бешеные деньги за его работы, которые вывешиваете в своих гостиных, чтобы ваши аристократические друзья могли на них плеваться. А я, знаете ли, вешаю их в своей картинной галерее, где они доступны для всех, кто умеет смотреть.

Это была жестокая колкость, ибо лорд Блэквуд был действительно слишком горд, чтобы показывать свои сокровища каждому встречному. Для него искусство было формой священнодействия, а не ярмарочным зрелищем.

Поверенный, маленький, нервный человечек в очках, который до этого момента просто переводил взгляд с одного могущественного джентльмена на другого, наконец осмелился вставить слово:

– Д-джентльмены, – заикаясь, произнёс он, – я понимаю ваш… ваш энтузиазм. Но я должен сообщить вам, что условия продажи… они несколько… необычны.

Оба коллекционера мгновенно повернулись к нему. Их вражда была на мгновение забыта перед лицом новой, общей угрозы.

– Необычны? – переспросил лорд Блэквуд, поднимая одну тонкую бровь. – Объяснитесь.

– Сэр Реджинальд, – начал поверенный, – покойный, был… как бы это сказать… эксцентричен. Он не доверял аукционам. Он считал, что они слишком шумны и… вульгарны. Поэтому он написал завещание. В нём он указал, что его картины, а в особенности его Тёрнер, не будут продаваться за деньги.

– Что? – воскликнули оба одновременно.

– Наследники, – продолжил поверенный, – уважая его волю… хотя, признаться, и не без колебаний… решили следовать ей буквально. Картина будет отдана тому, кто… кто предложит её самую достойную замену.

Наступила тишина. Лорд Блэквуд, привыкший к простоте финансовых операций, впервые за долгое время был застигнут врасплох. Сэр Хамфри открыл рот и закрыл его, не издав ни звука.

– Замену? – медленно произнёс лорд Блэквуд, словно пробуя это слово на вкус. – Вы имеете в виду… обмен?

– Именно так, милорд, – кивнул поверенный, явно радуясь, что самое неприятное сказано. – Вы должны предложить сэру Реджинальду… то есть его наследникам… картину, которая, по их мнению, будет равна по достоинству, красоте и ценности той работе Тёрнера, которую они выставляют на кон. И, – он кашлянул, – они оставляют за собой право выбора.

– Нелепо! – рявкнул сэр Хамфри, ударив кулаком по столу так, что чернильница подпрыгнула. – Это же не базарная торговля! Это абсурд! С какой стати я должен расставаться с одной из моих драгоценностей, чтобы получить другую? Зачем мне это?

– Ах, сэр Хамфри, – ответил поверенный, видимо, решив проявить неожиданную смелость, – но вы ведь оба приехали сюда, в Линкольнс-Инн, едва получив весть о картине. Значит, вы хотите её. Следовательно, вы должны быть готовы предложить нечто такое, что вы считаете равноценным. Или… или отказаться.

Лорд Блэквуд стоял неподвижно, как статуя. В его голове вихрем проносились мысли. Обмен. Какая изысканная пытка! Это был не просто аукцион, где побеждает тот, у кого толще кошелёк. Это был вызов его знанию, его чутью, его способности убеждать. Это была дуэль. И, о ирония судьбы, это была дуэль, в которой ему предстояло скрестить шпаги с тем же человеком, которого он ненавидел.

Сэр Хамфри, казалось, пришёл к тому же выводу. Он нахмурился, и его лицо, обычно столь грубое, приняло выражение глубокой сосредоточенности.

– Когда? – спросил он.

– У вас есть две недели, – ответил поверенный. – Вы должны представить свои предложения, свою «замену», в мою контору. Вместе с подробным обоснованием. Картина, та самая, из 1842 года, будет здесь. Её доставят в целости и сохранности из Кента. И после того, как оба предложения будут получены и оценены… мы объявим победителя.