Адрес сердца: Останется в лагере?

Но мозаика времени не поддалась. Синие, бирюзовые, белые, тёпло-оранжевые и даже рубиново-красные — кусочки смальты поблёскивали на солнце, словно настоящие брызги воды.

А за фонтаном каждый на своём широком постаменте стояли Горнистка и Барабанщик.

— Вот и они, — Ира прагматично обошла статую вокруг. — Доставай “Зенит”, кадры замечательные получатся! Ещё и фонтан этот очень симпатичный!

Пока вожатая, прижавшись глазом к окошку видоискателя, крутила какое-то колёсико на объективе, Витя рассматривал молчаливых пионеров. Сохранились они и правда лучше: в отличие от юннатки стояли на опушке, и были не так покрыты порослью. Только у постаментов заросли колючими кустарниками.

“Горнистка — вылитая Ира”, — войдя во вкус, размышлял Витя.

Побелка на ней сохранилась лучше всего, хотя и потрескалась, расползаясь по телу серыми венами. Пионерка вскинула руку с горном и созывала ребят… наверняка на линейку! Вся по форме: и рубашка, и опрятный галстук с пилоткой на месте. Кончик горна только отломился…

У барабанщика тоже уже не было палочек, но он всё равно с энтузиазмом держал барабан, готовый схватить ветки или вообще стучать руками.

Теперь Витя с Ирой помогут им заговорить. Отправят снимки в газету, а там, может, и деньги на реставрацию выделят.

А пока… пока можно поговорить с Кравцовой наедине.

“О чём? О чём спросить?” — билось в голове.

“Про семью — слишком личное! Про увлечения… про комсомол я и так знаю…”

— Ир, а ты в “Медведицу” следующим летом приедешь?

“Меня здесь не будет…” — Витя понимал, но хотел, хотя бы зная о планах Кравцовой, быть к ней ближе…

— Вряд ли… Я же на физический факультет поступаю, — Ира с громким “хлоп-щёлк” сделала ещё один снимок и задумчиво опустила “Зенит”. — Там другая практика.

Ира отошла к фонтану и снова навела объектив на статуи.

— Вить, отойди немного ко мне, а то в кадр попадаешь.

Соловьёв охотно подбежал и встал рядом.

— Правда насчёт университета… появился другой вариант, и теперь я не уверена в прежнем выборе, — лицо вожатой посветлело, она о чём-то задумалась, и даже глаза заблестели более живо.

— Какой, если не секрет? — робко спросил Витя.

Неужели она расскажет ему? Расскажет Вите Соловьёву о своих самых тайных мечтах, откроет душу?

Витя замер, боясь спугнуть.

А Кравцова обернулась к Вите и, тихо, словно делясь планом ограбления банка, выдохнула:

— Хочу быть учителем!

Вожатая тут же заливисто рассмеялась и затрясла головой:

— Глупости какие-то говорю, ты не обращай внимания!

— Да почему же глупости! — возмутился Витя. — У тебя здорово получается, и ты на уроке про звёзды выглядела такой…

Соловьёв замялся, не зная, какое слово подобрать. Какое не соврёт, но и не откроет его чувств?..

— Какой? — требовательно спросила Ира.

Кравцова неожиданно внимательно вглядывалась в Витино лицо, и он почувствовал, как щёки начинает заливать краска.

— Какой я выглядела?

— Ну… воодушевлённой. Счастливой, наверное, — выдохнул Витя.

— Счастливой… — задумчиво повторила Ира и взгляд её стал колючим. — Почему все вокруг считают, что имеют право раздавать советы, как мне поступить?

— Прости, — поспешил оправдаться Витя. — Я не хотел тебя обидеть!

— Ты не обидел, — нахмурилась Ира. — Просто вы не понимаете…

Кравцова опустила фотоаппарат на сумку, а потом схватила с земли шишку и с силой бросила в дерево.

— Надоело!

Русые волосы вырвались из хвоста и сердито хлопнули по щекам.

Кравцова сузила глаза и обернулась к Вите. Посмотрела с затаённым отчаянием, так, что Витя понял: его слова стали последней каплей в её личном конфликте с самой собой.

— Взрослая жизнь, она не такая, как представляют дети. Тут приходится не мечтать, а выбирать практично. С умом! — вожатая взглянула сверху вниз, так сурово и холодно, что Вите стало не по себе. — У меня есть план и цели! Родители в меня верят и поддерживают. У меня есть всё, что только можно пожелать!

В несколько шагов, поднимая за собой сухую листву, Кравцова подскочила к Горнистке и пренебрежительно фыркнула ей в лицо:

— Глупым детским фантазиям не место в реальной жизни!

Витя вздрогнул, а Ира будто почувствовала:

— И тебе, Вить, тоже придётся это понять. Рано или поздно. Лучше рано.

“Я всегда понимал, что ты никогда не посмотришь на меня, как на равного”, — опустил голову Витя.

И пусть Ира считала его совсем ребёнком, Соловьёв был куда взрослее и серьёзнее! Он всё понимал. Ира правда была ему дорога, небезразлична, и смотреть, как она самолично пытается сделаться несчастной было нестерпимо страшно.

“Почему же ты такая упрямая?”

Соловьёв представил, как его Ира поступит на этот дурацкий физфак и будет жить, как выгодно другим. И вся она потухнет, посереет и станет обычной взрослой Ириной Сергеевной. Толкаемый каким-то отчаянием, Витя сорвался с места и запрыгнул на постамент к Барабанщику. Обхватил рукой его бетонное плечо, ловя равновесие, а вторую сжал в кулак. Теперь Витя возвышался над Ирой минимум на голову.

Горнистка будила и созывал ребят, а Барабанщик должен был сохранить в их сердцах настрой. Даже если Горнистка сама теряла его.

— Витя, слезай, — устало и всё ещё сердито процедила Ира, снова становясь самой правильной и лучшей вожатой. — Упадёшь, охота будет в медпункт идти? Ещё и с меня спрашивать станут.

— Никуда я не слезу, пока не выслушаешь, — пробормотал Витя и, собравшись с духом, отчаянно продолжил, — Знаешь, Ир, ты вот сама расписала свои планы, сама и сотри! Делов-то!

— Что? — Ира оторопело уставилась на парня.

— Это не родителям твою жизнь проживать. Ты же говоришь, взрослая уже, так и решай тогда как взрослая! — продолжал напирать Витя.

— Витя, слезай, — повторила Ира уже не так уверенно. — Понимаешь, пединститут — это непрестижно, и вообще…

“Никакая ты не взрослая, Ира Кравцова!” — мелькнуло в голове.

Тогда Витя окончательно вспылил:

— Нет, если так рассуждать, то ты права! Поступай на физфак! Будешь потом соседям по подъезду хвастаться дипломом! Здорово же! Зато как самая настоящая взрослая!

Ира выглядела так, будто её ударили по лицу. Отступила на шаг, пряча взгляд в листве под ногами. Губы едва заметно дрогнули.

— Не смей разговаривать со мной в таком тоне, Соловьёв! — робко бросила она. — Я для тебя не подружка со двора.

— Ты мой друг. Товарищ. Я хочу помочь.

“Просто услышь, прошу!” — рука, сжатая в кулак, дрожала.

— Я сама могу решить, как мне жить, — вскинула голову вожатая.

— Вот и решай сама, — буркнул Витя. — Пообещай, что подумаешь ещё раз, что пересмотришь свой план!

Кравцова подошла к постаменту и протянула руку. Брови хмурились, но враждебность растаяла без следа, оставляя только неловкость от недавней вспышки.

— И когда ты стал таким упёртым, а, Витя Соловьёв?

Витя пожал плечами, но не спустился.

— Слезай.

— Просто пообещай.

— Ладно, я обо всём подумаю, — поджала губы Ира. — Я и сама собиралась, если тебе интересно.

Вернув Витю на землю, а камеру в руки, Кравцова поправила ушко галстука и через силу, немного устало усмехнулась:

— Повзрослел за смену, Соловьёв? Теперь других поучать собираешься?

“Не сердится…”

— Не знаю, — смущённо отвёл глаза Витя.

Вожатая призрачно, без настроения улыбнулась и снова принялась выстраивать кадр.

Хлоп-щёлк!

Солнце лизало загорелую кожу, Витя надвинул кепку на лоб. Сердце в груди гулко стучало, словно он пробежал от Свердловска до Анапы, а не поговорил с вожатой.

Молчаливая неловкость кружилась в воздухе, хотя Кравцова, занятая делом, успокоилась ибольше не думала сердиться. Витя не мог поверить, что именно он коснулся кусочка её души, который она никому ещё не показывала… Это осознание будоражило, сбивало дыхание и отголосками брошенных в пылу, оттого самых искренних слов снова звучало в ушах.

Хлоп-щёлк!

Витя оглянулся и наткнулся на объектив “Зенита”. Он всё ещё стоял у постамента барабанщика.

— Позируй… оратор наш…

Звенящее напряжение между ними отступило. Разлетевшись на кусочки, скрылось в траве.

— Извини, что наговорил всякого, я просто помочь хотел…

— Проехали, — отмахнулась вожатая, — я тоже зря вспылила…

Витя водрузил на шею воображаемый барабан, оттопырил локти и улыбнулся во все тридцать два. А когда Ира заглянула в видоискатель, ещё согнул ногу, как первопроходец, и скосил глаза. Вожатая щёлкнула затвором.

— Давай я тебя тоже сфотографирую? — с надеждой предложил Витя. — Только покажи как.

Вожатая проверила количество оставшейся плёнки.

— Ну… давай.

Через пару минут Ира уже сидела на постаменте Горнистки, закинув одну ногу на другую на взрослый лад.

— Статуя в полный рост помещается? Мне кажется, нужно ещё шага два назад сделать, — командовала Ира.

— Всё видно! И постамент, и горнистку, а главное…

“… тебя”

— … в полный рост.

— Хорошо! Щёлкай тогда.

Девушка чинно сложила руки на коленях. Витя, высунув язык от старания, щёлкнул затвором.

— Кадр для газеты есть. Давай теперь… весёлый? На память…

— Это и был нормальный! — закатила глаза Ира.

Соловьёв, крадучись, всё равно направился к девушке, а она, тонко взвизгнув, спрыгнула с постамента и отскочила, прикрыв лицо руками. Почти минуту она молчала, тихо смеясь и прислушиваясь.

— Вообще-то, нужно экономить плёнку, — Ира убрала пару пальцев.

Хлоп-щёлк!

— Витя! — Кравцова всплеснула руками.

Соловьёв рассмеялся, отдавая “Зенит”:

— Принимай работу!

— Я всё-таки сделаю ещё несколько снимков статуй.

Вожатая минут пятнадцать кружила по площади, подбирая ракурсы, пока Витя сидел в тени, чтобы не мешаться под ногами.

— Всё! — Ира с выражением лица “долг перед лагерем выполнен” убрала “Зенит” в сумку. — Слушай… до полдника ещё сорок минут.

— Хочешь ещё статуи поискать?

— Не совсем, — Ира полистала свой блокнот и огляделась. — Тут недалеко обрыв и должен быть красивый вид на море…

Обрыв и правда оказался недалеко: сквер только казался большим. Лицо лизнул солёный влажный ветер, а потом высокая поросль расступилась, и Витя с Ирой вышли к… краю света.

По крайней мере Витя теперь представлял его именно так.

Пара шагов — и земля обрывалась, резко проваливаясь вниз. Дальше до самого горизонта уходило море. Тяжёлое и безбрежное, оно плавилось на солнце, ослепляя бликами. Волны дышали живой, непоколебимой силой, и даже гигантские валуны у берега казались галькой в их объятиях.

Витя замер: от этого безмолвного величия и высоты ладони вспотели, а кончики пальцев начало покалывать.

— Всё, дальше опасно идти, — Ира опустилась на землю.

Витя осторожно сел рядом.

Сухая трава, нагреваясь, источала тёплый, немного терпкий запах. Пахло пылью и землёй. Йодом и свободой.

Витя подумал, что мог бы сидеть так целую вечность. И эта тишина, повисшая над обрывом оказалась куда важнее пустых разговоров. Она полнилась сокровенными мыслями и словами, она была для тех, кто больше не звался посторонними.

Витя мог бы вечность поглядывать на расслабленное и всё равно немного задумчивое Ирино лицо, залитое солнцем. Смотреть, как божья коровка, перебирая маленькими лапками, ползёт по её коленке, и как покрывается мурашками кожа. Витя смотрел и не мог насмотреться. Не хотел отрываться, лишь бы запомнить каждую родинку и едва заметную веснушку.

В Кравцовой было что-то такое, от чего щемило в груди. В чертах её лица, руках, походке сквозила не пустая красота — в них был её упрямый гордый характер, который безумно хотелось разгадать. Если бы только она позволила…

А над обрывом в воздушных потоках парили чайки. Одна из них выловила рыбу, и остальные с криками кинулись следом. Ира наблюдала за ними некоторое время, а потом достала фотоаппарат.

Хлоп-щёлк!

— Всю плёнку с тобой заполнили, — вздохнула Ира, бережно поглаживая “Зенит”. — На один кадр осталось.

— А давай…

— Вдвоём? — договорили одновременно.

Витя изо всех сил пытался не показать свою радость, тот трепет, охвативший всё тело.

— Только как мы сами себя сфотографируем?

— Я на автоспуск поставлю. Сейчас… — пробормотала вожатая, поднимаясь с травы. — Вон, там камень подходящий, пойдём!

Загоревшись идеей, Ира уселась перед булыжником, устраивая “Зенит” на его шершавой поверхности.

— Сядь спиной к обрыву. Да, вот так! — Кравцова прижалась подбородком к камню и заглянула в видоискатель. — Ещё и море видно будет! Здорово!

Ира привычно крутанула курок взвода, а затем с натужным металлическим звуком взвела маленький рычажок автоспуска.

— Подвинься немного, я слева сяду! — скомандовала она, нажимая спусковую кнопку.

Внутри “Зенита” мелко и сухо зажужжало.

Ира рванула обратно, едва не споткнувшись, приземлилась и устроилась рядом.

Прижавшись своим плечом к его.

У Вити сбилось дыхание, лицо тут же раскраснелось, а в голове в панике крутилось: “Хорошо, что плёнка не цветная!”. На чёрно-белой будет просто пионер с загорелым лицом.

А в груди всё пело от щекочущего трепета и слишком большого для одного человека чувства…

Едва Ира рядом успела перевести дыхание и победно вскинуть руку, как жужжание оборвалось и “Зенит” выдал:

— Хлоп-щёлк!

— На что только плёнку потратили, — добродушно проворчала Ира, поднимаясь и отряхиваясь от вцепившихся в шорты колючек.

— На память, — всё ещё оглушённый этой мимолётной близостью, тихо выдохнул Витя.

Плечо в месте прикосновения всё ещё горело.