Рыбалка на любовницу

Я стояла на кухне, смотрела на закрытый ноутбук и слушала мерный рокот барабана за стеной — и вдруг мой внутренний бухгалтер, тот самый, который последние полчаса сидел в оцепенении, очнулся и произнёс холодным казённым голосом: «Вы только что уничтожили первичную документацию».

Презерватив. В индивидуальной упаковке. В куртке. В стиральной машине. При шестидесяти градусах.

Я рванула в ванную так, что тапок слетел с ноги. Колено впечаталось в дверной косяк — потом будет синяк, но это потом. Кнопка «Пауза». Машина всхлипнула и затихла. Замок люка мигал красным: подождите, идёт слив. Тридцать секунд. Самые длинные тридцать секунд в моей жизни.

Щелчок. Открыла. Горячий, мыльный пар ударил в лицо. Я вытащила куртку — тяжёлую, мокрую, скрученную в жгут вместе с его футболкой и носками. Вода текла на пол, на мои чистые полы, которые я мыла сегодня утром. Плевать.

Внутренний карман. Молния. Мокрые пальцы соскальзывали, и я дёрнула второй рукой — расстегнула.

Блистер был на месте. Мокрый, но целый. И презерватив внутри — в своей герметичной упаковке — не пострадал. Фольга помялась, серебристый пакетик потемнел от воды, но буквы читались. Марка. Латекс. Всё на месте.

Я выдохнула. Не от облегчения — какое тут облегчение. От того, что улика цела.

Положила блистер на край раковины. Вытерла руки полотенцем. И тут остановилась.

Я — бухгалтер. Двадцать три года стажа. Когда я нахожу одну ошибку в отчёте, я не закрываю файл — я проверяю весь документ. Потому что ошибки не ходят поодиночке. Если есть одна — ищи вторую. А если найдёшь вторую — готовься к тому, что их десять.

Я расправила куртку на краю ванны. Мокрая ткань воняла порошком и рыбой. Проверила каждый карман: левый нагрудный — пусто, правый нагрудный — размокшая зубочистка. Боковые — пусто. Внутренний — блистер (уже извлечён).

Подкладка.

Я вывернула куртку наизнанку. Швы, подкладочная ткань, чёрная, скользкая. И там, где подкладка пришивалась к основной ткани у нижнего шва, — он был. Бумажный комок, прилипший к ткани, как пластырь. Маленький, бледный, почти незаметный. Чек.

Он промок. Края размякли, чернила расплылись — но не до конца. Десять минут при шестидесяти градусах — это не полный цикл. Термопечать держалась.

Я развернула его на ладони, осторожно, как разворачивают старую карту. Буквы расплывались, но читались.

Кафе «У камина». Город Серебрянск. Суббота. 19:32.

Два салата «Цезарь». Два стейка «Рибай». Бутылка вина — название размыло, но слово «красное» угадывалось.

Суббота. Вчера. Девятнадцать тридцать два.

Вчера в девятнадцать тридцать два мой муж сидел в кафе в Серебрянске — за триста километров от ближайшего озера, — ел стейк и пил вино. Два салата. Два стейка. Не один. Два.

Он не ужинал в палатке с ухой на костре и комарами, как рассказывал час назад за моим супом. Он сидел напротив кого-то. Кого-то, от кого пахло сладкими цветочными духами. Кому заказал «Цезарь» и «Рибай».

Я аккуратно положила чек рядом с блистером. Две улики. Две единицы первичной документации.

Встала. Посмотрела на себя в зеркало.

Женщина сорока семи лет. Мокрая прядь прилипла ко лбу. Глаза сухие. Скулы напряжены. Выражение лица — никакое. Как пустая ячейка в таблице: ни дебета, ни кредита. Ноль.

Нет. Не ноль. В бухгалтерии ноль — это когда всё сошлось. А у меня ничего не сходилось. У меня был недокументированный актив: женщина в Серебрянске, которая ела «Цезарь» с моим мужем. И недокументированное обязательство: латексный презерватив, о существовании которого я, законная жена, не должна была знать.

Скрытая бухгалтерия. Двойной учёт.

Мне нужно было место, куда положить то, что я нашла. Безопасное. Там, где Володя не полезет.

Я вытерла блистер бумажным полотенцем. Чек промокнула и вложила между двумя ватными дисками — сохнуть. Вышла из ванной, прислушалась: из комнаты доносился телевизор и мерное сопение. Спит.

Прошла в спальню. Открыла шкаф. Верхняя полка, та, до которой я дотягивалась только на табуретке. Там стояла коробка из-под моих зимних сапог — белая, пыльная, с логотипом фабрики, которой, кажется, уже не существовало. Сапоги я выбросила лет пять назад. Коробку оставила — пригодилась для хранения старых квитанций.

Квитанции переложила в пакет. Освободила коробку. Положила внутрь блистер с презервативом, завёрнутый в чистый пакетик. Рядом — чек в ватных дисках. Сверху — лист бумаги, на котором написала от руки, ровным почерком: «Куртка В., воскресенье. Блистер (презерватив, латекс). Чек — кафе "У камина", Серебрянск, суббота 19:32, 2 персоны».

Опись.

Закрыла коробку. Убрала на полку. Задвинула стопкой полотенец.

Вернула остальные вещи в машинку. Запустила заново. Шестьдесят градусов, отжим тысяча двести. Подтёрла лужу на полу.

Всё на месте.

Володя проснулся через полчаса. Пришёл на кухню, щурясь и зевая.

— Заснул, — сказал он. — Там такой футбол скучный, аж вырубился. Есть чего пожевать?

— Разогрею суп. Или пельмени сварить?

— Суп давай. И хлеба побольше.

Я поставила тарелку. Нарезала хлеб. Положила ложку, салфетку. Движения были точные, привычные, как бухгалтерские проводки — дебет тарелка, кредит кастрюля, сальдо на столе.

Он ел. Я сидела напротив с кружкой чая и смотрела на него.

Сорок девять лет. Залысины. Складка над воротником футболки — поправился за последний год, но не критично. Ест громко, с хлебом, макает корку в бульон. Так он ел в двадцать четыре, когда мы познакомились. Так — в двадцать девять, когда женились. Так — за сорок, когда мы перестали ездить к врачам и закрыли дверь в детскую. Одинаково. Всегда одинаково. Как будто вокруг него ничего не менялось — или менялось, но он этого не замечал.

— Слушай, — он поднял голову, — а я тебе рассказывал про соседа на берегу? Мужик из Бокова. Приехал со своей лодкой, надувной, и...

— Рассказывал. Щука.

— А, точно. Ну вот, он потом ещё...

— Она сорвалась.

— Ну да, сорвалась. Но он потом ещё раз закинул и...

Я слушала. Кивала. Улыбалась. Внутри меня бухгалтер сидел за пустым столом и раскладывал факты, как карточки пасьянса.

Карточка: сосед из Бокова с лодкой. Анонимный свидетель, существование которого подтверждается только словами Володи. В аудите это называется «документ без подписи» — принимается к сведению, но не является доказательством.

Карточка: «Спал в палатке, комары жрали». Опровергается чеком из кафе «У камина» от девятнадцати тридцати двух. В палатке стейк «Рибай» не подают.

Карточка: «Окунь, два с половиной кило, вываживал три часа». Можно проверить. Магазинные и свежевыловленные отличаются. Я не рыбак, но я бухгалтер: если есть сомнение — проверь первоисточник.

— Лен, ты чего улыбаешься?

— Рассказываешь смешно.

— Ну так! Я ж говорю — мужик с лодкой, это ж цирк был!

Я смотрела, как он жестикулирует ложкой, как капля бульона летит на скатерть, как он не замечает и продолжает говорить. Энергично. Вдохновенно. С подробностями, которые рождались прямо в процессе, как пузыри в кипящей воде.

Сколько лет я слушала его рыбацкие байки. Сколько лет принимала их как данность — ну, привирает, все рыбаки привирают. Размер рыбы, сила ветра, количество комаров — это же фольклор, не ложь. Так я думала.

А теперь сидела напротив него с чашкой чая и понимала: он не привирает. Он лжёт. Системно. Профессионально. С деталями, которые невозможно проверить, и эмоциями, которым хочется верить.

И я верила. Годами.

— Ладно, — он отодвинул тарелку. — Спасибо, Лен. Пойду ещё полежу, завтра на работу рано.

— Иди. Я посуду уберу.

Он встал, потянулся. Прошёл мимо, коснулся моего плеча — машинально, на ходу, как касаются дверной ручки. И ушёл.

Я вымыла тарелку. Кружку. Кастрюлю. Протёрла стол. Скатерть — в стирку, там пятно от бульона. Вытерла плиту. Повесила полотенце ровно, параллельно краю.

Легли в одиннадцать. Володя отвернулся к стене, натянул одеяло до уха и через три минуты захрапел. Ровно, размеренно, с присвистом на выдохе. Этот храп я слушала столько лет, что перестала замечать. Иногда толкала его локтем — переворачивался, затихал, потом начинал снова. Бесконечный цикл, как начисление амортизации.

Я лежала на спине с открытыми глазами.

Потолок был белый. Люстра — та же, что при переезде, мы всё собирались поменять и не поменяли. Тень от уличного фонаря рисовала на стене полосу, похожую на строку в таблице.

Тысяча триста пятниц. Я сводила дебет с кредитом, считала коммуналку, контролировала каждую статью расходов — продукты, аптека, транспорт, ремонт. Я была идеальным финансовым директором этой семьи. А главную статью расходов — «Личные В.» — уважительно оставляла пустой. Потому что доверие. Потому что «мужику нужно личное пространство» — так говорила мама, так говорили журналы, так говорил здравый смысл.

Здравый смысл говорил: не лезь.

Чеки из Серебрянска говорили: лезь.

Я повернула голову. Посмотрела на его спину. Широкую, в старой футболке. Спина человека, который час назад рассказывал мне про щуку соседа из Бокова, а вчера ел стейк с чужой женщиной в кафе.

Мне хотелось разбудить его. Сесть на кровати, включить свет, и сказать: «Володь, а покажи мне чек из кафе "У камина". Тот, за два стейка и вино. Расскажи, какой там был комар».

Но я не разбудила.

Сначала — инвентаризация. Потом — выводы.

Володя захрапел громче. Я отвернулась к своей стене.

На верхней полке шкафа, за стопкой полотенец, в коробке из-под несуществующих сапог лежали два документа. Начало досье. Первые страницы отчёта, который я пока не знала, как назвать.

Но я знала одно: этот отчёт я доведу до конца. Потому что незакрытый аудит — это худшее, что может случиться с бухгалтером. Хуже недостачи. Хуже убытков. Хуже даже налоговой проверки.

Незакрытый аудит — это когда ты знаешь, что цифры врут, но не знаешь — насколько.

Глава 5

Кафе «У Палыча» находилось в пяти минутах ходьбы от моей работы, и это было его главное достоинство. Не единственное — там ещё делали приличные котлеты по-киевски и не разбавляли компот, — но главное. В обеденный перерыв, когда у тебя сорок пять минут и голова забита квартальной отчётностью, пять минут пешком — это актив.

Я пришла первой. Заняла столик у окна, подальше от стойки. Клетчатая скатерть, пластиковая салфетница, меню в файлике — всё знакомое, всё привычное. Пахло жареным маслом, укропом и чем-то сладким из духовки — «Палыч» славился своими ватрушками, хотя самого Палыча никто никогда не видел, и я подозревала, что он был такой же выдумкой, как Володины окуни.

Заказала две котлеты по-киевски, два компота и салат. Клава вечно опаздывала и вечно говорила: «Закажи мне что-нибудь, я на всё согласна», — а потом двадцать минут объясняла, почему ей нужно было именно другое. Но котлету она любила. Это я знала точно. Двадцать лет дружбы — и хотя бы в этом вопросе у нас была полная сверка.

Конверт лежал в моей сумке. Обычный белый конверт, без надписи. Внутри — пакетик с презервативом и чек из кафе «У камина», уже подсохший, аккуратно расправленный и вложенный между двумя листами чистой бумаги. Я готовила его три дня. Не физически — физически это заняло минуту. Я готовила себя.

Три дня. Понедельник, вторник, среда. Три дня я ходила на работу, сводила балансы, проверяла авансовые отчёты подчинённых, подписывала платёжки. Три дня я возвращалась домой, готовила ужин, разговаривала с Володей о погоде, о его начальнике, о том, что кран на кухне опять подтекает. Три дня я ложилась рядом с ним, слушала его храп и смотрела в потолок.

Три дня я молчала.

Молчать было невыносимо. Не потому что хотелось кричать — кричать не хотелось, я вообще не кричащий человек. Молчать было невыносимо потому, что информация, которая не передана и не обработана, начинает гнить. Как документ, который не подшит в дело. Как проводка, которая зависла между счетами. Она занимает место, она мешает думать, она отравляет всё вокруг.

Мне нужно было сказать это вслух. Хотя бы одному человеку.

Клава ворвалась в кафе, как всегда, — с размахом, с шарфом, который летел за ней, как флаг корабля, и с сумкой, из которой торчал зонт, пакет из аптеки и что-то похожее на журнал.

— Ленка! Прости-прости-прости, Михалыч опять совещание затянул, я думала — умру прямо в переговорке, он сорок минут объяснял, почему нам нужно перейти на новую CRM-систему, а я сижу и думаю: котлета стынет, Ленка ждёт, а этот...

— Я заказала тебе котлету.

— Ты золото. Именно котлету? По-киевски?

— По-киевски.

— Ты абсолютное золото. Компот?

— И компот.

Она рухнула на стул, скинула шарф, глотнула компот и начала рассказывать про Михалыча, про его CRM-систему, про новую стажёрку, которая «не отличает дебет от кредита, Лен, я тебе клянусь», про давление, которое скачет, про кота, который разодрал штору.

Я ждала.

Клава была моей подругой двадцать лет. Мы вместе работали в одной конторе, когда обеим было по двадцать семь, потом разошлись по разным фирмам, но обеды по средам остались. Ритуал. Как мой пятничный Эксель, только с котлетами. Клава была шумной, категоричной, избыточной во всём — в жестах, в словах, в количестве сахара в чае. Она разводилась дважды, оба раза с фейерверком, оба раза потом говорила: «Ну и дура я была, что терпела». У неё было трое детей от двух мужей, хроническое несварение и абсолютная, железобетонная преданность мне — единственной подруге, которая ни разу за двадцать лет не сказала ей «я же говорила».

Принесли котлеты. Масло потекло из разреза, как и положено — жёлтое, горячее, ароматное. Клава вонзила вилку и замолчала ровно на четыре секунды — её физиологический максимум тишины.

— Ну, — сказала она, прожевав, — а у тебя чего? Ты какая-то... ровная.

— Я всегда ровная.

— Нет, ты обычно ровная, а сейчас ты ровная как забор. Такая... деревянная ровность. Что случилось?

Я отпила компот. Поставила стакан. Вытерла руки салфеткой. Потом достала из сумки конверт и положила на стол. Между моей тарелкой и её тарелкой, аккуратно, параллельно краю скатерти.

Клава посмотрела на конверт. Потом на меня. Потом опять на конверт.

— Это чего?

— Открой.

Она открыла. Заглянула внутрь. Достала прозрачный пакетик. Повертела. Прочитала надпись на серебристой упаковке. Положила. Достала чек. Развернула, прочитала. Медленно.

Я смотрела на неё и считала про себя. Три, четыре, пять...

На счёте «семь» у Клавы поднялись брови. На «девять» — открылся рот. На «двенадцать» он всё ещё не закрылся.

— Это... — начала она. — Это... Лена. Лена. Это что?

— Чек из кафе «У камина» в Серебрянске. Субботний. Два салата, два стейка, вино. И презерватив. Латекс. Найдено в куртке мужа после рыбалки.

Я произнесла это так, как зачитываю акт сверки на собрании: спокойно, по пунктам, без интонации. Клава смотрела на меня, и выражение её лица менялось — от недоверия к пониманию, от понимания к ужасу, от ужаса к ярости. Как цветовая шкала в Эксель: от жёлтого к оранжевому и дальше, к тёмно-красному.

— Сука, — сказала Клава.

Это было громко. Очень громко. Женщина за соседним столиком повернулась к нам с вилкой в руке. Мужчина у стойки поднял голову от телефона.

— Тише, — сказала я.

— Какое тише?! Ленка! Он... Он что, правда?.. Володя?!

— Клав. Тише.

Она наклонилась ко мне через стол. Перешла на тот особый регистр, который считала шёпотом, но который был слышен, вероятно, в кабинете Палыча — если бы Палыч существовал.

— Ленка. Ты хочешь сказать, что твой Грачёв. Твой Володя. Который изображает заядлого рыбака. Ездит не на рыбалку?

— Я хочу сказать, что у меня есть три чека с одной заправки в Серебрянске, три субботы подряд. Чек из ресторана на две персоны. Запах чужих духов на воротнике его куртки. И латексный презерватив, спрятанный в блистере от моего антигистаминного.

— От твоего... — Клава откинулась на стуле. — Ленка. У тебя же аллергия.

— Контактная. Диагностированная. Мы не пользуемся ими с девяносто девятого года.

— И он засунул его в твои таблетки от аллергии.

— В блистер. Да.

Клава взяла салфетку, скомкала, бросила. Взяла другую, скомкала тоже. Посмотрела на меня. Глаза у неё блестели — не от слёз, от гнева.

— Я его убью, — сказала она. — Нет, сначала я ему спиннинг об хребет сломаю. Оба спиннинга. Тот японский карбон — у меня от одного этого слова уже тошнит, Ленка, он же каждый раз на наших посиделках: «японский карбон», «японский карбон»! Я ему этот карбон знаешь куда...

— Спиннинг — совместно нажитое имущество, — сказала я. — Ломать его мне невыгодно.

Клава уставилась на меня. Потом моргнула.

— Ты... Лена. Ты сейчас серьёзно? Про совместно нажитое?

— Абсолютно серьёзно.

— У тебя муж таскается к какой-то женщине в Серебрянск, а ты мне про имущество?!

— Клав. — Я аккуратно промокнула салфеткой каплю масла, которая стекла с её котлеты на скатерть. — Мне не нужен скандал. Скандал — это когда я выхожу из ванной с этим, — я кивнула на конверт, — и кричу. Он испугается. Потом оправится. Потом начнёт врать — он это умеет, ты сама знаешь. Скажет: «Это не моё, подбросили, нашёл на дороге, купил для Петровича, тот попросил, мне неудобно было отказать». И я останусь с его враньём и с двумя косвенными уликами, которые ничего не доказывают в суде.

— А чек?

— Чек размыт наполовину. Я его чудом спасла из стиральной машины. Название читается, сумма — нет. Адрес — частично. Любой адвокат скажет: «Может, это не его чек, может, подобрал, может, зашёл один».

Клава молчала. Это было необычно — Клава молчала, наверное, раз в квартал, и обычно это означало, что она собирается с мыслями для особенно мощного залпа. Но сейчас она молчала по-другому. Она смотрела на меня и, кажется, впервые за двадцать лет нашей дружбы видела во мне не «Ленку-тихоню», а что-то другое.

— Тебе нужна система, — сказала она наконец.

Я кивнула.

— Мне нужна полная картина. Кто она. Где. Как давно. Сколько денег ушло. Мне нужны не два чека и один презерватив — мне нужен полный аудит. С первичной документацией, с хронологией, с доказательной базой, которую невозможно оспорить. И только потом — разговор. Или не разговор. Посмотрим.

Клава подняла стакан с компотом, отпила, поставила.

— Ты страшный человек, Грачёва, — сказала она почти с восхищением. — Ты знаешь?

— Я бухгалтер.

— Это одно и то же.

Она помолчала ещё немного, ковыряя вилкой остатки котлеты. Потом подняла голову.

— Слушай. Я знаю одного юриста. Серьёзный мужик. Подполковник в отставке, военный был. Сейчас частная практика — разводы, раздел имущества. Клиентка моя к нему ходила в прошлом году, когда её благоверный квартиру на тёщу переписал, — так он за два месяца всё вытащил. Берёт недорого, работает чисто. Хочешь, дам контакт?

— Рано, — сказала я.

— Лен...

— Рано, Клав. Я ещё даже не знаю, кто она. Где она. Я не знаю масштабов. Идти к юристу с двумя чеками и презервативом — это как идти в налоговую с одной подозрительной проводкой. Сначала нужна проверка. Полная. Внутренняя.

— А если он заметит? Что ты копаешь?

— Не заметит. — Я посмотрела на Клаву. — Он годами не замечает, какой у меня аллерген. Не заметит и это.

Клава открыла рот, закрыла. Открыла снова.

— Ладно, — сказала она. — Ладно. Но контакт юриста я тебе всё равно скину. Пусть лежит. Как твои чеки в коробке из-под сапог — пусть лежит и ждёт.

— Я не говорила тебе, где я их храню.

— Ленка, я тебя двадцать лет знаю. Конечно, в коробке из-под обуви. У тебя всё — в коробках, в папках и в файлах. Ты, наверное, и опись составила.

Я промолчала. Опись я действительно составила.

Клава усмехнулась. Потом посерьёзнела.

— Лен. Только одно скажу. Не как подруга — как женщина, которая два раза через это прошла. Ты можешь сколько угодно вести свой аудит и собирать свою систему. Но когда всё вскроется — а оно вскроется, поверь мне, — тебе станет больно. Не бухгалтерски. По-человечески. И к этому никакой Эксель не подготовит.

Я посмотрела на неё. На её круглое, раскрасневшееся лицо. На компот, в котором плавала долька яблока. На салфетки, которые она скомкала в маленькую горку.

— Я знаю, — сказала я.

— И ещё. Запиши контакт юриста. Белов Сергей Иванович. Запиши, Лен. Просто на всякий случай.

Я записала. В телефон, в заметки, между «купить порошок» и «мамины капли от давления». Белов С.И. Юрист. Без комментариев.

Мы доели котлеты. Допили компот. Клава расплатилась — «Не спорь, Ленка, в следующий раз ты» — и мы вышли на улицу. Было тепло, пахло тополиным пухом, и у меня тут же зачесались глаза.

— Ленка, — Клава остановилась у перехода. Обернулась. — Если что — звони. В любое время. Хоть в три ночи. Я приеду.

— Ты живёшь на другом конце города.

— И что? Приеду. С монтировкой.

— Монтировка — не совместно нажитое?

Клава засмеялась. Потом обняла меня — крепко, по-медвежьи, обдав запахом своих духов (ландыш, она пользовалась «Ландышем» последние лет десять, и я каждый раз чихала, но не говорила ей).

Я чихнула.

— Аллергия? — спросила Клава.

— Да, — сказала я.

Мы разошлись. Она — в свой офис, я — в свой. Обеденный перерыв заканчивался через двенадцать минут, и мне нужно было ещё проверить три платёжки до конца дня.

На ходу я открыла заметки в телефоне. «Белов С.И. Юрист». Контакт был. Просто лежал.

Пусть лежит.

Пока.

Глава 6

Володя позвонил в шесть вечера.

— Лен, задержусь. Новый заказ пришёл, начальник просит пересчитать спецификацию. Буду часам к девяти, ладно?

— Ладно, — сказала я.

— Ты не голодная? Может, закажешь чего?

— Я поем, не переживай.

— Ну давай. Целую.

Он повесил трубку. Я стояла в прихожей с телефоном в руке и слушала тишину.

Раньше я бы не обратила внимания. «Задержусь на заводе» — нормальная фраза нормального инженера. Заказы, спецификации, начальник — всё логично. Всё проверяемо. Можно позвонить на завод, спросить: «Владимир Сергеевич на месте?» — и получить подтверждение.

Но я не буду звонить на завод. Не потому что доверяю. А потому что сейчас это неважно. Неважно, где он именно в эту минуту — на заводе, в машине, в Серебрянске. Важно другое.

У меня есть три часа пустой квартиры. И мне есть чем их заполнить.

Я прошла на кухню, поставила чайник. Достала из холодильника сыр и помидор — ужин бухгалтера на скорую руку. Нарезала, положила на тарелку. Хлеб, масло. Всё.

Потом открыла ноутбук.

Рабочий стол был привычно пуст: папка «Работа», папка «Дом», папка «Мама» (рецепты, списки лекарств, адрес её поликлиники). Ярлык Эксель. Ярлык почты.

Я открыла Эксель. Создала новый документ. Курсор мигал в ячейке A1 — белое пустое поле, чистый лист, начало нового аудита.

Имя файла: «Рыбалка_факты».

Пальцы легли на клавиатуру, и я почувствовала то, что чувствую каждый раз, когда начинаю новую таблицу: спокойствие. Контроль. Ячейки не врут. Формулы не изменяют. Столбцы не прячут презервативы в блистерах. Если данные введены правильно, результат будет честным — всегда, без исключений, без оправданий.

Мне нужно было это сейчас. Эта честность. Эта стерильная, бесстрастная математика, которая не умеет утешать, зато умеет считать.

Первый лист я назвала «Хронология».

Столбец A — дата. Столбец B — «Заявленная цель поездки» (версия Володи). Столбец C — «Фактические данные» (чеки, свидетельства, косвенные улики). Столбец D — «Расхождение».

Я начала с того, что помнила. С текущего года. Открыла семейный бюджет — тот самый, тысяча триста пятниц, — и стала выписывать даты, когда Володя уезжал «на рыбалку». Искать было легко: в бюджете каждая поездка фиксировалась строкой «Бензин — рыбалка» в графе транспортных расходов. Я сама их вносила. Аккуратно. Добросовестно.

С начала года — семь поездок. Январь, два раза в феврале (зимняя рыбалка, он говорил — подлёдная), март, два раза в апреле, май.

Потом я открыла прошлогодний файл. Ещё четырнадцать поездок. Позапрошлый — шестнадцать. Тот, что ещё раньше — я листала вкладки, и цифры множились, как зёрна на шахматной доске: четырнадцать, пятнадцать, тринадцать...

Я остановилась на отметке «два года назад» — дальше копать в один вечер было невозможно. Тридцать пять поездок за два года. Семьдесят дней. Больше двух месяцев суммарно.

Два месяца моей жизни, проведённых в пустой квартире, пока Володя — что? Ловил рыбу? Или ел стейк в Серебрянске?

Я сделала глоток чая. Он остыл. Я не заметила когда.

Второй лист: «Улов».

Это было самое интересное. Он всегда привозил рыбу. Всегда. Это было частью ритуала — вваливался в прихожую, поднимал мокрый пакет, объявлял вес и вид. Окунь. Иногда — два окуня. Очень редко — судак. Я готовила, он рассказывал байку, мы ужинали.