Ярмарка Уильяма Теккерея, или Как создаётся бессмертие

Цецен Балакаев

Ярмарка Уильяма Теккерея, или Как создаётся бессмертие

Цецен Балакаев

«Ярмарка Уильяма Теккерея, или Как создаётся бессмертие»

Уильям Мейкпис Теккерей умел смеяться над миром, потому что знал его слишком хорошо. Три рассказа – три зеркала, в которых отражаются его жизнь, творчество и бессмертие.

«Уильям Теккерей в парижской школе жизни» – рассказ о том, как юный Теккерей, растратив наследство и наивные мечты, нашёл в Париже вдохновение и самого себя.

«Уильям Теккерей и денди» – история о том, как истинный денди, баронет с безупречным галстуком, бросает вызов писателю, чей жилет покрыт пятнами, а ботинки не начищены. Дуэль, в которой побеждает не тот, кто лучше одет, а тот, кто лучше понимает людей.

«Уильям Теккерей и Бекки Шарп» – тайна создания самого блистательного персонажа английской литературы. Как случайная встреча на светском рауте превратилась в бессмертный роман, а живая женщина – в архетип авантюристки, которая не сдаётся никогда.

Сатира, ирония, любовь, Париж, дендизм и бессмертная Бекки – три истории, которые читаются как один роман о том, как наблюдение становится искусством, а искусство – жизнью.

Эпиграф

«Мир – это зеркало, и каждый видит в нём своё отражение. Но сатирик держит зеркало кривое – чтобы мы увидели себя такими, какие мы есть на самом деле.»

Уильям Мейкпис Теккерей

Предисловие

Уильям Мейкпис Теккерей: Денди, сатирик и певец «Ярмарки тщеславия»

18 июля 2026 года исполняется 215 лет со дня рождения Уильяма Мейкписа Теккерея (1811–1863) – английского писателя-сатирика, чьё имя стало синонимом беспощадного и остроумного анализа человеческой природы. Его главный роман «Ярмарка тщеславия» остается актуальным спустя почти два столетия, обличая те же пороки, которые никуда не исчезли и сегодня.

Путь к славе: От Калькутты до Лондона

Теккерей родился в Калькутте, где его отец служил в Ост-Индской компании. Рано лишившись отца, он был отправлен в Англию, где получил образование в престижной школе Чартерхаус и Кембриджском университете, однако не закончил ни одного учебного заведения. Молодость его была бурной: он увлекался картами, путешествовал по Европе и изучал живопись в Париже, быстро растратив доставшееся наследство. Неудачные попытки заняться издательским делом разорили его полностью, и Теккерей вынужден был стать профессиональным журналистом, чтобы содержать семью. Судьба нанесла ему тяжёлый удар, когда после рождения третьего ребенка его жена сошла с ума, и он остался фактически вдовцом с двумя дочерьми.

Именно в этот период, с конца 1830-х годов, Теккерей начинает печататься в ведущих журналах, таких как Fraser’s Magazine и Punch, под забавными псевдонимами – Майкл Анджело Титмарш, Джордж Фитц-Буддл, Айки Соломонс. Его острые сатирические зарисовки и «Записки сноба», позже вышедшие как «Книга снобов», принесли ему репутацию блестящего обличителя нравов. Всемирный успех пришел к нему с романом «Ярмарка тщеславия», выходившим ежемесячными выпусками в 1847–1848 годах и сразу сделавшим его «великим человеком» наравне с его главным соперником – Чарльзом Диккенсом.

Мастер сатиры: Роман без героя

Основа творчества Теккерея – глубокий пессимизм и реалистическое, часто саркастическое изображение жизни. В отличие от Диккенса, который часто смягчал критику сентиментальностью, Теккерей был беспощаден. Вместо идеального героя он ставит в центр повествования порочных или эгоистичных персонажей, считая, что зло в жизни гораздо интереснее и разнообразнее добродетели. Самого себя он изображал шутом с треснутым зеркалом в руках, которое лишь отражало суетность и иллюзорность мира.

Но наивысшего расцвета его сатирический гений достиг в образе Ребекки (Бекки) Шарп в «Ярмарке тщеславия». Бесприданница, ловкая авантюристка, пробивающая себе дорогу в высшее общество с помощью ума, красоты и интриг, она стала архетипом расчетливой карьеристки. Изначально задуманный как «роман без героя», он явился миру именно такой, обнажая жадность, тщеславие и эгоизм, движущие людьми, поглощёнными погоней за благами. Теккерей интересно выписывал именно отрицательных персонажей, тогда как их добродетельные жертвы получались скучноватыми и бледными, что подчеркивало его саркастическое восприятие жизни.

Дендизм как диагноз обществу

Стиль эпохи, в которую писал Теккерей, был неразрывно связан с понятием дендизма. Этот культ элегантности, изысканных манер и костюма, возведённый в ранг искусства такими фигурами, как Бо Браммелл, был для викторианцев предметом спора. Теккерей активно участвовал в дискуссии, противопоставляя денди – этого праздного, зависимого от одежды аристократа, – «настоящему джентльмену», который должен быть буржуазно-нравственным, трудолюбивым и независимым от внешних эффектов.

Теккерей язвительно высмеивал снобизм, стремление подражать знати и увлечение модой, как это видно в образе тщеславного, любующегося собой в зеркало Джоза Седли из «Ярмарки тщеславия». Но, как отмечают исследователи, в своих романах он невольно признавал, что джентльменская сдержанность – всего лишь другой, более тонкий вид «костюма», требующий не менее долгого обучения. Одежда, даже самая простая, остаётся социальным маркером, без которого невозможно утвердить свой статус. Таким образом, дендизм для Теккерея становится не столько стилем, сколько диагнозом целому обществу, помешанному на внешнем.

Парижский период: Школа жизни и контрастов

Париж, куда Теккерей бежал от неудач в юности и где учился живописи, сыграл огромную роль в его становлении. В отличие от мрачного, словно «написанного тушью» Лондона, Париж казался ему ярким, полным жизни и красок. Свои впечатления он запечатлел в «Парижском альбоме» (1840), где восхищался свободой и богемным духом французской столицы. Писатель внимательно изучал местные нравы, разницу в моральных кодексах и легендарную парижскую журналистику, которая была гораздо более влиятельной и статусной, чем в Англии.

Именно в Париже он овладел искусством быстрого очерка, сатирической зарисовки и проникся тем духом, который впоследствии сделал его звездой таких изданий, как Punch. Этот «французский след» помог ему выработать тот особый, ироничный и язвительный взгляд, который отличал его от более сентиментальных современников.

Память и наследие

Теккерей ушёл из жизни внезапно, в возрасте 52 лет, от инсульта, оставив незаконченным свой последний роман. Он был похоронен на лондонском кладбище Кенсал-Грин, а его бюст установлен в Вестминстерском аббатстве.

Его наследие бережно хранили дочери, в особенности старшая, Анна-Изабелла, леди Ритчи, которая сама стала писательницей и посвятила жизнь сохранению памяти об отце, публикуя его письма и биографические издания. Именно её воспоминания стали бесценным источником для всех позднейших биографов. Интересно, что его младшая дочь, выйдя замуж, стала Гарриет Стивен – это имя связывает Теккерея с семьей знаменитой писательницы Вирджинии Вулф, которая хорошо знала его дочерей и высоко ценила их вклад в литературу.

Сегодня, 215 лет спустя, Теккерей остается одним из величайших сатириков в истории. Его книги – это не просто картины викторианской Англии, это универсальная сатира на человеческое тщеславие, снобизм и лицемерие, которая, увы, не теряет актуальности.

«Уильям Теккерей в парижской школе жизни»

История первая

Глава I, в которой юный мистер Теккерей прибывает в Париж с наследством в кармане и с живописными заблуждениями в голове

Был тёплый сентябрьский вечер 1831 года, когда дилижанс из Кале, натужно скрипя и вздымая облака нормандской пыли, вкатился наконец в предместье Сен-Дени. Внутри экипажа, среди прочих путешественников – толстого коммерсанта с женой и двух молчаливых монахов, – сидел молодой человек двадцати лет, чьё лицо, не лишённое приятности, носило следы той особенной небрежности, которую юность так часто принимает за признак гениальности.

Это был Уильям Мейкпис Теккерей, только что покинувший Кембридж без степени, без определённых занятий и с твёрдым намерением стать художником. Наследство в двадцать тысяч фунтов – сумма по тем временам весьма значительная – грело его карман, а в голове царил тот приятный хаос, который свойствен молодым людям, впервые познавшим свободу и не познавшим ещё ответственности.

Дилижанс остановился. Теккерей высунул голову в окошко и издал возглас, который не был ни французским, ни даже человеческим, – это был звук человека, впервые увидевшего Париж, и потому простительный.

– О, сударь! – обратился он к коммерсанту, чей французский, как оказалось, ограничивался словом «merci», но который вполне сносно понимал английский. – Посмотрите на эту улицу! Посмотрите на эти дома! Боже мой, в Лондоне всё выкрашено в чёрное – чёрные дома, чёрные прохожие, чёрное небо. А здесь – посмотрите! Жизнь, цвет, движение! Это же настоящая картина, написанная не тушью, а всеми красками рая!

Коммерсант, которого звали мистер Хобсон и который путешествовал с единственной целью – закупить партию бордоского вина, – буркнул что-то невразумительное о французской нечистоплотности и запахе, исходящем от канав. Но юный Теккерей уже не слушал. Он вглядывался в открывавшуюся перед ним панораму с жадностью человека, который всю жизнь питался серой кашей и вдруг оказался за столом, уставленным яствами.

Улицы Парижа дышали. Здесь не было той чопорной, застёгнутой на все пуговицы жизни, которую Теккерей знал по Лондону. Здесь люди разговаривали громко, жестикулировали, спорили, смеялись. Торговки выкрикивали товары с такой страстью, будто от этого зависела их жизнь. Студенты в потёртых сюртуках прогуливались под руку с барышнями, чьи туалеты были столь же ярки, сколь и сомнительной репутации. Художники – Теккерей узнал их по беретам и по тому особенному выражению лица, которое свойственно людям, считающим себя непризнанными гениями, – сидели в кафе, пили дешёвое вино и спорили о цвете, свете и о том, кто из них напишет картину, которая перевернёт мир.

– Боже мой, – повторил Теккерей, когда дилижанс наконец остановился у гостиницы на улице Сент-Оноре. – Я попал в рай. Или, возможно, в ад. Но если это ад, то я хочу остаться здесь навечно.

Мистер Хобсон, который был человеком практичным и не склонным к поэтическим восторгам, сказал:

– Молодой человек, берегитесь. Франция – страна, где честность не в моде, а вино разбавляют. Ваши карманы ещё не остыли, а уже вызывают зависть.

Но Теккерей лишь рассмеялся. Как мог этот прозаический коммерсант понять то, что чувствовал он? Какая разница – разбавленное вино или нет, когда само солнце здесь имеет иной оттенок, а воздух пахнет не углём и сыростью, а хлебом, лавандой и революцией?

Он вышел из дилижанса, взял свой единственный саквояж, который был набит не столько одеждой, сколько альбомами для рисования, и направился в гостиницу. По дороге он остановился у витрины, где были выставлены акварели какого-то местного художника. Они были яркими, живыми, немного грубоватыми – но в них было то, чего так не хватало английской школе: свобода.

– Мсье интересуется живописью? – раздался голос позади него. Теккерей обернулся и увидел молодого человека, одетого с той нарочитой бедностью, которая говорит о том, что её владелец предпочитает искусство, а не комфорт.

– Интересуется, – ответил Теккерей на своём школьном французском. – И, если честно, я приехал сюда, чтобы учиться. Рисовать. Писать. Жить. Всё сразу.

Молодой человек, которого звали Анри, – он представился без той чопорной церемонности, которая была бы обязательна в Лондоне, – улыбнулся.

– Тогда вы приехали в правильное место, мсье… простите, как вас зовут?

– Теккерей. Уильям Теккерей.

– Англичанин, – констатировал Анри с видом человека, которому это открытие не сделало ни чести, ни удовольствия. – Что ж, у нас много англичан в Париже. Они приезжают, чтобы научиться жить. Большинству это не удаётся, но они получают удовольствие от попыток. Вы, надеюсь, будете одним из тех, кто преуспеет.

Теккерей почувствовал, что этот небрежный, но не лишённый остроумия ответ ему по душе.

– Я рассчитываю на это, – сказал он. – Скажите, Анри, где здесь лучшие мастерские? Где я могу найти настоящих художников, а не тех, кто просто малюет портреты туристов за несколько франков?

Анри рассмеялся и махнул рукой куда-то в сторону Сены.

– Лучшие мастерские? Они везде, мсье. И нигде. В Париже нет лучших мастерских – есть лучшие учителя, и их можно найти в кафе, а не в классах. Если вы хотите научиться писать, сядьте за стол в «Клозери де Лила» и слушайте. Если хотите научиться видеть – идите в Лувр и смотрите. Если хотите научиться пить и при этом сохранять способность говорить о живописи до утра – идите со мной.

И они пошли.

Глава II, в которой мистер Теккерей осваивает премудрости парижской жизни и открывает для себя разницу между теорией и практикой

Те первые месяцы в Париже стали для Теккерея тем, что он впоследствии называл «университетом на открытом воздухе». В Лондоне он учился по книгам и лекциям, которые были столь же скучны, сколь и респектабельны. В Париже он учился по улицам, кафе, мастерским и, что самое важное, по людям – живым, ярким, часто необузданным, всегда настоящим.

Анри, его первый парижский знакомый, оказался тем человеком, который открыл ему глаза на многое. Он был не столько художником, сколько философом в берете, человеком, который рисовал плохо, но говорил о живописи так вдохновенно, что слушатели были готовы купить его картины только за то, чтобы услышать, что он скажет о них.

– Послушайте, Уильям, – сказал Анри однажды вечером, когда они сидели в кафе на Монмартре и пили абсент – зелёную, мутную и опасную жижу, по словам попутчика-коммерсанта, – вы англичане считаете, что искусство – это профессия. Вы учитесь годами, посещаете академии, изучаете анатомию, историю, перспективу. Вы думаете, что знание делает человека художником. Какая глупость! Искусство – это не профессия. Это состояние.

– Состояние? – переспросил Теккерей, потягивая абсент с осторожностью человека, который знает, что этот напиток способен открыть двери, которые лучше держать закрытыми.

– Да, состояние души, – продолжал Анри, жестикулируя так энергично, что едва не опрокинул графин. – Вы должны проникнуться жизнью. Вы должны чувствовать её в каждом жесте прохожего, в каждом солнечном луче, который падает на мостовую. Французский художник не смотрит на модель – он живёт с нею. Он пишет не потому, что знает, как писать, а потому, что не может не писать.

Теккерей задумался. В словах Анри была та простота, которая свойственна только гениальным людям и безумцам. Возможно, его новый друг принадлежал к обеим категориям.

– Но как же техника? – спросил он. – Как же правила? Перспектива, композиция, светотень? Неужели они ничего не значат?

Анри наклонился вперёд и положил руку на плечо Теккерея с той фамильярностью, которая в Англии была бы сочтена оскорбительной, но в Париже считалась просто дружеской.

– Правила, мой дорогой Уильям, созданы для тех, у кого нет чувства. Если вы чувствуете, вы не нуждаетесь в правилах. Если вы не чувствуете, никакие правила вам не помогут. Искусство не в том, чтобы знать, а в том, чтобы быть. Будьте свободны, будьте дерзки, будьте самим собой, и ваша кисть сама найдёт путь.

Теккерей улыбнулся. Это звучало восхитительно и абсолютно бесполезно. Но он решил последовать совету Анри – или, по крайней мере, попытаться.

Он записался в мастерскую одного известного художника – месье Гренье, человека лет пятидесяти, чьи полотна пользовались успехом у публики, но который, как поговаривали, был более искусным в поиске заказчиков, чем в поиске вдохновения.

Первое занятие стало для Теккерея шоком. В Лондоне, где он пытался учиться живописи, всё было чинно и благопристойно. Ученики сидели в строгой позе, учитель указывал на ошибки с той же сухостью, с какой профессор математики указывает на ошибку в вычислениях. В Париже же мастерская месье Гренье напоминала вавилонское столпотворение. Художники спорили, пели, пили вино, рисовали одновременно по три работы и перебивали друг друга, предлагая советы, которые противоречили один другому с той же страстью, с какой политики спорят о будущем страны.

– Это безумие, – прошептал Теккерей сидевшему рядом молодому человеку по имени Жюль. – Как здесь можно работать?

Жюль, который был типичным парижским студентом – бледный, небритый, с горящими глазами фанатика, – усмехнулся.

– Работа? Мсье, мы не работаем. Мы творим. Это большая разница. В Англии вы работаете и получаете деньги. В Париже мы творим и получаем вдохновение. А деньги приходят… ну, иногда.

Теккерей взял в руки кисть и начал рисовать. Он выбрал модель – старуху с морщинистым лицом и яркими, пронзительными глазами, которая позировала с таким достоинством, будто она была королевой, а не простой натурщицей. Он старался, он прикладывал все свои знания, но рисунок получался плоским, мёртвым – точной копией, лишённой жизни.

Месье Гренье подошёл к нему, взглянул на работу и вздохнул.

– Англичанин, – констатировал он, как и Анри. – Вы видите детали, мсье. Вы видите каждую морщину, каждый волос, каждую тень. Но вы не видите души. Почему? Потому что вы слишком усердны. Вы боитесь ошибиться. А в искусстве, мсье, ошибки – это единственный способ найти истину. Рисуйте быстрее. Рисуйте небрежнее. Рисуйте так, как будто вам на это наплевать, а как будто вы настолько любите то, что рисуете, что не можете тратить время на мелочи.

Теккерей попытался. Он размашисто провёл кистью по холсту. Цвета смешались в неожиданной гармонии. Морщины старухи стали не просто линиями, а рассказами – о прожитой жизни, о потерянных радостях, о том, что она видела на этой парижской улице много лет. И на мгновение ему показалось, что он понял.

– Вот видите, – сказал месье Гренье, улыбаясь. – У вас талант, мсье. Не как у профессионала, а как у человека, который чувствует. Это редкий дар. Не загубите его лондонским педантизмом.

Теккерей посмотрел на свой рисунок. Он был несовершенен, он был полон ошибок. Но в нём было то, чего он не мог достичь в Кембридже: жизнь.

Глава III, в которой мистер Теккерей познаёт парижскую журналистику и открывает для себя, что писать о жизни почти так же интересно, как и рисовать её

Прошло несколько месяцев. Наследство Теккерея таяло с той же скоростью, с какой он постигал премудрости парижской жизни. Оказалось, что прожить в Париже на двадцать тысяч фунтов можно, но при условии, что ты не тратишь деньги на абсент, кафе, женщин и живописные материалы в тех количествах, в каких это делал молодой Уильям.

В один прекрасный день он обнаружил, что его кошелёк стал значительно легче, чем его надежды стать великим художником. Настала та пора, когда человек, не имеющий ремесла, но имеющий долги, начинает задумываться о том, как ему выжить.

– Анри, – обратился он к своему другу, когда они сидели в том же кафе и пили уже не абсент, а дешёвое вино, – я должен что-то делать. Я не могу вечно тратить деньги, которых у меня больше нет.

Анри, который, как оказалось, был не только философом, но и человеком практическим, усмехнулся.

– Вы умеете писать, Уильям. Пишите. В Париже всегда нужны люди, которые умеют писать по-английски для английских газет. Французы не понимают англичан, а англичане не понимают французов. А вы, кажется, понимаете и тех, и других.

Теккерей задумался. Действительно, за эти месяцы он научился многому. Он видел Париж не как турист, а как человек, который живёт здесь, который знает его тёмные переулки и светлые бульвары, который понимает язык, хотя и говорит на нём с тем ужасным акцентом, который делает англичан такими забавными в глазах французов.

Он начал писать очерки для английских журналов – сначала небольшие заметки о парижской жизни, затем более серьёзные статьи о французской живописи, литературе, театре. Он писал с той же лёгкостью, с какой рисовал, – быстро, небрежно, вдохновенно. И, к своему удивлению, обнаружил, что его статьи пользуются успехом.

– Вы знаете, – сказал он однажды Жюлю, своему товарищу по мастерской, – я думал, что моё призвание – живопись. Но, кажется, слова у меня получаются лучше, чем краски.

– Это потому, что вы пишете так же, как рисуете, – ответил Жюль, который был наблюдательным молодым человеком. – Вы видите жизнь и передаёте её в словах. Только, в отличие от живописи, слова не требуют, чтобы их сушили или покрывали лаком. Они живут сами по себе.

Теккерей улыбнулся. В этом была доля правды. Он действительно писал так, как рисовал, – свободно, без страха ошибиться, с той же любовью к деталям, которые оживали под его пером.

Он начал посещать редакции французских газет, знакомиться с журналистами, которые, как выяснилось, были столь же яркими и необузданными личностями, как и художники. Он видел, как они пишут свои статьи – впопыхах, на коленях, в кафе, за бутылкой вина. И он понял, что парижская журналистика – это особый мир, мир, где слово имеет власть, где человек, умеющий написать острую заметку, становится важнее, чем банкир или политик.