Поцелуй-трава и бедовая голова

В избушке я снова плеснула по чарочкам и коротко произнесла:

- Давай за помин.

Он выпил и на этот раз не поморщился. И даже огурчиком не заел. Смотрел только прямо перед собой, а в глазах плясали страшноватые огоньки. И это было вовсе не отражение печных углей. Одихунтьевич завозился на печке, возмущённо ворча, что мы слишком долго пробыли в бане наедине, но сейчас мне было не до кота с его внезапно пробудившимися замашками любящего батюшки.

- Поздно уже, - сказала я, потягиваясь и хрустнув всеми своими цыплячьими косточками. – Пора и в постельку. Иди, ложись.

Постель у меня была, конечно, не для саженного парня, но зато с перинкой, с мягкими подушками и с шёлковым одеяльцем. По низу шёл вышитый подзор – моя работа долгими зимними вечерами, на стене – мягкий лоскутный коврик, чтобы приятно было уткнуться во сне.

Драгомир долго смотрел на кровать, а потом сказал:

- Ещё налей, - и подставил чарку.

Я не выдержала и усмехнулась. Плеснула ему ещё винца на четыре пальца. Пусть выпьет, чтобы крепче спалось. И быстрее забывалось то, что было, и чего уже не исправить.

Он выпил одним махом, зажмурился, мотнув головой, и я заботливо подсунула ему огурчик.

Сжевав огурец, мой добрый молодец резко выдохнул и принялся раздеваться – как в бане, даже исподнее снял. Я откинула одеяло, и он забрался на мягкую льняную простыню. Ноги свешивались с края, но я подставила ему табуретку, на которую положила плетёную подстилку со скамьи, а потом принялась гасить лучинки.

Драгомир настороженно наблюдал за мной, и когда я поставила в светец над чашкой с водой последнюю горящую оранжевым огнём палочку, не вытерпел.

- А ты что не ложишься? – спросил он грубовато.

- Я на печке лягу, милок, - ответила я ему с усмешкой.

- Как же… - растерялся он. – Ты же говорила?.. Условие…

- Три ночи в моей постельке? – тут я уже ухмыльнулась в открытую. – Так условие остаётся. Три ночи в моей постельке проспишь – считай, с первым заданием справился. А о том, чтобы я с тобой в этой постельке лежала – речи не было.

Лицо его выразило такое явное облегчение, что если бы не горькие вести, я бы посмеялась.

Княжич глубоко вздохнул, вытянулся в полный рост и заснул почти мгновенно.

Только тогда я на цыпочках подошла к постели и долго смотрела на него. Теперь лицо его было спокойным, хоть и измученным. Я совсем осмелела и легко погладила парня по пышным кудрям.

Ему в это лето двадцать три года исполнилось. Так себе возраст… Почти птенчик неоперившийся. И решил идти убивать княжну Злату-Златогорку из Житеца, дурачок…

Знал бы он, что княжна Златогорка – это я.

Глава 1

Было в наших землях много родов и семейств, и все они враждовали между собой. А за великокняжеский престол боролись Гнездовичи и Славниковичи, и каждое семейство не хотело уступать. Много крови было пролито, и тогда небеса для усмирения злобы и гордыни наслали на людей Большую Чуму. Многие умерли, оставшиеся в живых задумались – для чего проливают они братскую кровь? Тогда князь из рода Славниковичей и князь из рода Гнездовичей решили забыть былое и породниться, чтобы никогда больше кровь не обагряла нашу землю. Так княжна Любослава Премысловна из Гнездовичей стала женой княжича Борживоя Славниковича, и наступил мир…

Проснувшись, я всё ещё будто бы слышала голос наставницы, обучающей нас историям временных лет. Но это была не школа в столице, где я обучалась десять лет. Это был Заповедный лес. И птицы уже пели, приветствуя новое утро. День обещался выдаться жарким и солнечным – как раз для середины лета, и поэтому птицы голосили, кто во что горазд. Я чувствовала и понимала их радость, бодрость, и чуть ли не словами считывала, как пернатые счастливы, что снова взошло солнце.

Обычно я сразу вскакивала и мчалась делать дела, не меньше птиц радуясь новому дню и солнцу, но сегодня сон отпускал меня медленно, нехотя, и тело болело каждым суставчиком.

Я вытянулась, и тут же заворчал Одихунтьевич, на которого я по нечаянности навалилась.

Рядом вместо деревянной стены была кирпичная кладка, и я с некоторым недоумением обнаружила, что лежу на печи.

А чего это не в своей кровати?..

Кряхтя, я спустила ноги и снова удивилась, обнаружив их костлявыми, с выступающими венами.

С чего это я сегодня в образе Яги?

Яга-Ягища, седая косища, голова – как репка, лицо – как жепка...

Ах да, у меня в избушке гость!

Я разом вспомнила события вчерашнего вечера и посмотрела на свою постель, в которой сегодня спал чужой человек.

Ну, не совсем чужой… Но и не близкий, конечно же… А то, что бабка Любослава хотела нас поженить…

Княжич Драгомир спал богатырским сном.

Вот как в сказках сказывают – хоть гром греми, а не проснётся.

Птицы вовсю выводили утреннюю песню, солнечный луч уютно пристроился на щеке, где ещё бороды и в помине не было – только пушок. Впрочем, у дядьки Доброслава тоже долго борода не росла – мне рассказывали, как его дразнили красной девицей. Но скорее всего, дело было в том, что в роду у них были степняки – прадед Славник ради мира женился на степнячке, дочери какого-то хана, от её крови и появлялись время от времени в роду безбородые парни. Зато и глазищи у них были, как угли, и кудри чёрные вились – как раз на погляд девкам.

Эх… когда-то это всё было…

И как же так случилось, что за пару лет по нашим семьям сметь прошлась ещё безжалостнее, чем во время Большой Чумы?

Тихонько спустившись с печи, я накинула на плечи платок, взяла рабочую юбку и фартук, обулась и вышла во двор, без стука закрыв дверь.

Пусть мой гость поспит с дороги…

Здесь-то ему точно ничего не грозит…

А вот там, в стольном граде Житице…

И вот этот обалдуй решил жениться на ведьме из Жатеца и придушить её…

Мститель…

Понятия не имеет, куда нос сунул. И лучше бы и не имел.

Я оделась, хотела умыться, но вовремя вспомнила, что от воды заклятие пропадёт. А если пропадёт, то княжич Драгомир увидит перед собой не старую бабку, а ту самую Злату-Златогорку, которую собирается прикончить. И вопрос, успею ли я объяснить ему, что я не виновата в смерти Славниковичей, и что вот уже три года я живу безвылазно в Заповедных лесах и лишний раз в ближайшую деревню носа не кажу. И почему так случилось.

Зачерпнув воды из деревянной кадки, я принялась наливать её в поилку. Вода была колодезная, чистая, но в кадку я налила её ещё вчера, чтобы вода прогрелась. Лошадям нельзя пить холодную воду, и для каждой надо по шесть ведер воды в день. Всего лошадей у меня двадцать, так что посчитайте, сколько надо натаскать хозяюшке, чтобы напоить табун утром и вечером.

Вода потекла по стоку, и под навесом, где стояли мои бурушки-каурушки, зафыркало и затопало.

Пока лошади пили, я надёргала на грядке морковки, вымыла и ссыпала в фартук.

- Всем доброго утра, хорошие мои, - поприветствовала я лошадей, заходя под навес, где они отдыхали ночью. – Не перепугались вчера? Опять у нас охотнички за вами пожаловали…

Лошади ответили мне тихим ржанием, тянулись мордами, выпрашивая ласки и угощений, а их главарь – жеребец Сивко-буланко, стоял, высоко вскинув голову, и ждал, когда я подойду. Этот выпрашивать ласки не станет, больно уж гордый. Зато красивый – не сказать, ни пером описать.

Для каждой лошади я нашла ласковое слово, каждую назвала по имени, потрепала по гривам, скормила по сочной морковке, потом засыпала в кормушки зерно и подбросила сена, и вооружилась скребком и ветошкой.

Это был каждодневный утренний ритуал – лошадок требовалось почистить, поскрести, а вечером нужно было проверить копыта, заплести хвосты-гривы, да и днём не получалось побездельничать – выкинуть навоз, приготовить овощную рублёнку на утро, натаскать воды. И это не считая, что избушка-хороминка тоже требовала ухода, пригляда и заботы. А ещё огород и черный кот! Который мышей, зараза, не ловил, крыс боялся, падалью брезговал и только и требовал, что кашки на красной ложке, под бок – перинку и простынку, и на коленях посидеть, когда за стеной вьюжит ветер.

Впрочем, на Одихунтьевича мне грешно было жаловаться. Без него я бы тут совсем одичала. Может, и разговаривать бы разучилась. А так хоть поболтать есть с кем. Мой котяра был зверюгой выдающейся – я понимала его речь до последнего словечка. Других животных и птиц – только образами, чувствами, ощущениями, а с Одихусей всё было не так. Он говорил, что его прапрадедом был кот Баюн – который и речь человеческую разумел, и сам мог языком человеческим говорить. Потомки часть умений утратили, но что-то осталось, поэтому-то я и могла поговорить со своим котом по душам, а другие слышали от него лишь назойливое мяуканье.

Так или нет было – я точно не знала, но верила. Потому что и мои предки когда-то, как написано а летописях, умели оборачиваться птицами и летать по белу свету в образе сокола, ворона или голубки. А всё потому, что вели мы свой род от легендарной Жар-птицы, о которой все слышали, хоть и никто не видел.

Конечно, за несколько веков умения свои мы порастеряли, но кое-что осталось. Мой отец – князь Незамысл, мог приручить любого коня, и те слушались его, как заколдованные. А к бабке Любославе, говорят, лесные дикие голуби сами вспархивали на руку. За дедушкой Мстиславом ничего подобного не замечали, но и я до поры до времени не знала, что могу понимать зверей и птиц. Может и не узнала бы, если бы нужда не заставила…

Лошади доверчиво льнули ко мне, узнавая даже в образе старухи. Звери добрее людей. Зверей трудно обмануть. Они чувствуют твой запах, узнают голос, тепло рук, чувствуют твоё сердце. Люди редко чувствуют чужое сердце. Они и в своём-то разобраться не могут, где уж постичь чужое.

…за великокняжеский престол боролись Гнездовичи и Славниковичи, и каждое семейство не хотело уступать.

Мне вспомнился мой сон-полусон. Да, летописи о кровавых войнах между Гнездовичами и Славниковичами я знала наизусть. И наизусть помнила Повесть о Великом примирении. Когда обе семьи породнились и перестали враждовать.

Больше чем полстолетия наше государство жило в мире и благоденствии, забыв о кровопролитии. Разбитые на дружеских поединках носы княжичей – не в счёт. И теперь я сильно подозревала, что причиной этому была именно моя двоюродная бабушка Любослава. Она приходилась старшей родной сестрой моему деду Мстиславу, и вышла замуж за Борживоя Славниковича, став тем самым талисманом мира, что удержал наши семьи в равновесии после Большой Чумы.

Именно бабка Любослава мудрыми речами гасила все ссоры, которые случались между нашими семействами. Именно она устраивала общие праздники, дружила детей, а однажды взяла и объявила помолвку – сосватала меня, единственную дочку великого князя Незамысла, и младшего сына князя Доброслава, главы Славниковичей.

Помню, как я возмущалась, что не пойду за этого болвана! Как гневалась напоказ, как грозилась из дома сбежать, в монастырь уйти… Мне было четырнадцать лет, и я не могла найти сил, чтобы признаться даже батюшке с матушкой, что безнадёжно влюблена в этого Драгана-болвана, и четыре года до свадьбы кажутся мне бесконечно длинными и бесконечно радостными.

В то время я училась на острове Рюген, где мудрые наставницы-волховы обучали юных дев разным премудростям – начиная от того, как следить за домом, чтобы в нём всегда были щи в печи и чистые рубашки для домочадцев, и заканчивая чтением, письмом и изучением древних летописей о событиях минувших лет. Как я хотела, чтобы учёба закончилась побыстрее! Чтобы вернуться в родной город Житец и обвенчаться с тем, чьё имя стеснялась даже вслух произнести.

Говорить о нём стеснялась, но думала постоянно. И даже рубашку ему вышивала тайком, затворив дверь поплотнее и занавесив окна, чтобы никто не увидел.

Такая я была глупая, наивная, счастливая…

Только время прошло гораздо быстрее, чем я ожидала, и совсем не радостно. Сначала умерла бабка Любослава, и с её смертью что-то пошатнулось, что-то… а вернее – всё пошло не так. На следующий же год начали приходить горестные вести – матушка скончалась, и меня даже не успели забрать домой на похороны. Не успела я отплакать по матери, как пришли вести, что Славниковичи ветки деда Борживоя ополчились против моего отца и пошли войной. Житец, конечно же, выстоял, но мир был порушен весь и разом.

Всё, что так старательно и любовно строила Любослава, рухнуло за пару лет.

Потом пришло письмо, что батюшка снова женился – на нашей ключнице, Равке. Я помнила её – немолодая, но статная и красивая женщина. Она была вдовой, пришла в Житец с маленькой дочкой, сначала служила дворовой, потом сенной, потом её повысили до горничной, а потом она стала и ключницей, на особом доверии у матушки. Равка была красивой, не такой красивой, как моя мать, но очень даже хороша. К ней многие сватались, но она никого из мужчин к себе не подпускала. До поры до времени, как оказалось…

Женитьба отца причинила мне столько же боли, как смерть матери. Если смерть – это печаль, то поступок отца не просто меня опечалил. Я расценила это, как предательство, как личную обиду. Жениться так скоро! Не выждав траура!

Я написала отцу с десяток гневных посланий, но ни на одно не получила ответа. Плата за моё обучение приходила по прежнему, но больше из Житеца не прислали ни одного подарка, ни гостинчика, ни весточки… Словно обо мне забыли. Я винила в этом мачеху, злилась на отца, и считала дни до окончания учёбы, чтобы вернуться домой.

А когда моё обучение подошло к концу, и меня с другими девами переправили на большую землю паромом, меня уже ждали – две служанки и Равка, которая сообщила, что батюшка умер, и мне необходимо как можно скорее прибыть в Житец, чтобы принять правление городом и землями.

Я вспоминала об этих давних событиях, а руки сами делали работу – чистили, скребли, вытирали. Обиходив всех лошадей и Сивко-буланко, я прошла в самый конец загона, где лежал на травяной подстилке недавно родившийся жеребёнок.

Малыш получился слабеньким, и даже не вставал на ноги. Мне приходилось кормить его, приподнимая ему голову, и переворачивать с боку на бок.

- Ну что, Задохлик? – спросила я ласково, вставая рядом с ним на колени. – Что же ты, малыш? Надо поправляться, надо сил набираться. Вон какое солнце! Бегать надо по траве, жирок нагуливать…

Жеребенок посмотрел на меня тёмными, блестящими глазами, и я почувствовала, как ему хочется бегать, как хочется на солнце и вольный воздух. Он даже слабо дёрнул тонкими ногами, словно попытался подняться, но не получилось.

- Сейчас я тебе помогу, - пообещала я и с кряхтеньем и пыхтеньем перевернула его на другой бок.

Хоть жеребенок и был маленьким и тощим, весил он всё равно в половину моего веса. Пожалуй, если не поправится, то я его и перевернуть скоро не смогу…

Тяжело вздохнув и отерев пот со лба, я напоила Задохлика и накормила медовой сытой, потому что траву он ел с трудом, а зерно и вовсе не мог. Даже дробленое и распаренное.

Наконец, все утренние приготовления были закончены, я потрепала Задохлика по холке, шепнула слова утешения, и пошла открывать загон.

Застоявшиеся за ночь лошади нетерпеливо ржали, а Сивко-буланко раздувал ноздри, пристукивая копытом.

- Геть, коняшки мои! – присвистнула я. – Паситесь, да не заблудитесь! По небу не летайте, в моря не заплывайте! На лугу паситесь, не разбредитесь!

Выпуская их на волю, я каждого оглаживала по крупу и пришлёпывала по атласным шкурам, словно благословляла.

- Всех береги, - велела я вожаку, который вышел из закона последним. – Чуть что – зови папу Мишку, он поможет.

Конь ткнулся мне в шею атласной мордой, встряхнул гривой и помчался вперёд ровной поступью – словно по речке поплыл.

Я невольно залюбовалась его бегом. Неудивительно, что за моими конями со всего государства охотятся. А после того, как я подарила Кошу Невмертичу жеребенка, охотников только прибавилось. Но мои лошади – они не для продажи. Моим лошадям не годится надевать сбрую и под седлом ходить. Если только сами не выберут себе хозяина.

Когда последний конский хвост мелькнул за кустами, я отряхнула ладони, повернулась к избушке и обнаружила, что не я одна любуюсь табуном.

На крыльце стоял княжич Драгомир и смотрел вслед с таким жадным желанием, что так и нарывался на какую-нибудь гадость.

Я и сказала. Грубо. Злее, чем хотелось:

- Что уставился?

Он очнулся, перевел взгляд на меня, и глаза снова заволокло ледком.

- Нравятся, вот и смотрю, - ответил он спокойно и холодно, и добавил: - Что за этого жеребца хочешь?

- За Сивку-буланку? – так и вскинулась я. – Да ты с ума сошёл! Жеребенком получишь! И то, если справишься!

- Жеребенок мне не пойдёт, - покачал он головой. – Состязание уже осенью, а жеребёнка ещё пару лет растить.

- Не нравится, никто тебя здесь не держит, княжий сын, - ответила я сварливо. – Сивко-буланко мой табун гоняет, отдам его – всё равно что всех лошадей отдам. Нет, так дела не делаются.

- Тогда я пошёл. Только вещи заберу, - Драгомир хотел нырнуть обратно в избушку.

- И куда это ты пошёл? – крикнула я, почуяв неладное.

- К Кощею пойду, - сказал он всё с тем же пугающим холодком в голосе. – Вызову его на поединок, если смогу победить – заберу его коня.

Вот болван! Да Кош Невмертич его на одну ладонь положит, второй прихлопнет – и только мокрое место останется!

Да что ж этого дурачка всё на ведьм да колдунов несёт?!

- Стой! – снова крикнула я, и голос тренькнул жалобно, по-девичьи, а не по-старушечьи.

Княжич обернулся, теперь глядя на меня с недоумением.

- Добро, - сказала я, прокашлявшись и продолжая говорить уже басом. – Будет тебе конь богатырский, если три службы сослужишь.

- Две, - тут же оживился он. – Одно условие я уже выполнил, бабка. Когда в твоей постели спал.

Ах ты ж! Быстро нашёлся!

- Смотри, чтобы с двумя другими условиями прострела не получилось, - заметила я.

- Что сделать надо? – тут же спросил он, судя по всему, готовый хоть за тридевять земель за жар-птицей бежать.

- Первое условие хорошо помнишь? – осведомилась я, уперев кулак в бок. – Три ночи в моей постельке. Ты только первую переспал. Ещё две остались. Тогда и скажу следующее условие. А теперь иди, умывайся. Скоро за стол, а у тебя мордяха, как у модницы сарафан – вся в складку. Смотреть противно.

Судя по его взгляду, он едва сдержался, чтобы не пояснить, на кого тут смотреть противно, но спустился с крыльца и пошёл к колодцу, а я взяла подойник с молоком и отправилась прямиком в избу.

Обычно мы с Одихунтьевичем обходились на завтрак хлебом с молоком, но кормить этим Драгомира, отощавшего после таких испытаний, показалось мне настоящим преступлением.

Процедив молоко, часть я поставила сквашиваться, чтобы потом сделать сыр, а часть перелила в жёлтый обливной глечик и поставила на стол.

Выгребла из печи золу, затопила и поставила на пристенок чугунок с яйцами. Взболтала жидкое тесто и напекла с десяток блинов, щедро сдабривая их сливочным маслом.

На печи заворочался кот – ему стало жарко. Чёрный хвост свесился, и я безжалостно его дёрнула.

- Мя-а-а-ау! – заорал спросонья Одихунтьевич, полетев на пол.

Шлёпнулся кот, конечно же, на все четыре лапы. Как и всегда.

- Ты с ума сошла? – произнёс он дрожащим от возмущения голосом. – Что за пожар?

- Гость в доме, - перебила я его завывания. – Сбегай в клеть, принеси чистые рушники, а потом принеси мне пару головок чеснока и головку лука.

- С чего это праздник-то?! – заорал кот, бешено тараща глаза. – Ты знаешь, я терпеть не могу чеснок драть! Шелуха в зубах застревает – не выковыришь!

- Ничего, зато будет, чем вечером заняться, - я легонько подпнула его к двери. – Всё не тайные уды лизать.

Кот потерял дар речи, и пока собирался с мыслями, чтобы изречь мне что-нибудь обидно-убийственное, я попросту взяла его за шкирку и выбросила в сени.

- Без рушников не впущу! – крикнула я в щёлку.

Одихунтьевич был тем ещё чистоплюем – через подпол в избушку забираться брезговал. Там, видите ли, грязно и мыши бегают. Не мыши, конечно, а суслики, но для него между этими зверьками особой разницы не было. И как только он жил без меня?..

К блинам я положила сметану, а несколько блинов намазала творогом пополам с мёдом, положила в другой чугунок и поставила тоже на пристенок. Чтобы творог подпёкся, проникся медовым духом и стал сладким и тягучим, как печатный пряник.

Эх, жалко, что мяса нет…

Богатырей надо кормить мясом. Но даже если сейчас свернуть курице голову, приготовить её быстро не получится. Если только к обеду сварить горячий, сытный куриный суп. Да, точно! Куриный суп с домашней лапшой!

Я проверила, сколько осталось муки, и задумалась. Надо бы сходить в деревню, обновить припасы. Если бы не княжич, я ещё месяц тянула бы на сухарях и рыбе. А так придётся подсуетиться.

Притащился Одихунтьевич, держа в зубах рушники. Я забрала, погладила кота по голове и снова ласковым пинком выпроводила вон – в огород.

Пеклись в печи яйца, на столе стояли блины, копчёное сальце тонкими ломтиками, сметана и сухой творог, скатанный в шарики и провяленный в душистом дыму из дубовых щепок. Ещё я поставила вываренную в меду малину, рубленную солёную рыбу пополам со сливочным маслом, растопленное масло в глиняной чеплашке, да ещё Одихунтьевич принёс чеснок и луковичку. С остротой и пресная речная рыбка сойдёт. Не княжеские кушанья, но чем богаты.

Вернулся Драгомир – с рубашкой на плече, с каплями воды на могучей груди и в кудрях. Умытый, свежий, бодрый… Про помятую мордяху я приврала. Хорошо он выглядел. Сразу видно, что выспался и отдохнул.

Ничего, поживет у меня – и выспится, и откормится. Ещё бы придумать, как его от мести Злате-Златогорке отговорить. Ведь не знает, дурачок, во что ввязывается.

- А у тебя тут, бабка, настоящее хозяйство, - сказал княжич, вытираясь рушником, который я ему протянула. – Одна живёшь?

- Одна, милок, - закивала я, невольно таращась на него.

Рубашку-то зачем было снимать? Пусть я и старуха столетняя, но не каменный же истукан?

- Как со всем справляешься? – продолжал расспрашивать Драгомир. – У тебя же и курятник, и огород, и стойло с лошадьми. И табун не маленький.

- Да вот так и справляюсь, как получается, да как жизнь позволяет, - вздохнула я и даже слезинку смахнула, словно загоревала о своей несчастной одинокой доле.

На самом деле – пот со лба вытерла, потому что хоть я и благородная княжна, но тоже человек, и рядом с полуголым красивым парнем тоже ощущаю слабость в коленках.

Но вместе с этим пришла замечательная мысль – как удержать этого красивого болвана, чтобы он не помчался Коша Невмертича на бой вызывать, а осенью не помчался в Житец, княжну душить.

- Садись-ка за стол, - засуетилась я, едва сдерживая радость от удачной выдумки. – Покушай вдосталь, силы тебе понадобятся…

Он сразу насторожился и подозрительно глянул, но за стол сел и благополучно умял столько, что мы с Одихунтьевичем за неделю бы не одолели.

Кот сидел на лавке возле окна и так зло смотрел на парня, что мне хотелось засветить в кошачью морду сапогом.

Но Драгомир злых кошачьих взглядов не заметил, облупил ещё одно яичко, макнул в сметану, присолил, и зажевал целиком, закусив зубком чеснока.

- У тебя там жеребёнок лежит, - сказал он, работая челюстями. – Больной, что ли?

- Задохлик, - тут я вздохнула совсем непритворно. – Слабенький родился. Выходить пытаюсь, да не жилец он, скорее всего. Его бы на солнце, а на заре в росе искупать, да он не ходит, бедолага.

- М-м, - промычал Драгомир сочувственно, допил молоко и отправился на двор.

- Дармое-е-д, мя-а-ау! – крикнул ему вслед Одихунтьевич.

- Ой, да замолчи ты, - отмахнулась я, начиная убирать со стола.

Перемыв чашки-плошки, я закатала рукава, подвязала волосы, взяла нож и отправилась резать курицу, а когда вышла на крыльцо, то увидела Задохлика – жеребенок лежал во дворе, на травке, в тени берёзы, и тянул морду, ловя бархатистым носом солнечные лучи. Рядом сидел Драгомир и гладил Задохлика по серому боку.