Последний, кого я искала

Кристина Терзи

Последний, кого я искала

И пусть я очень далеко, к тебе вернусь

Чтоб надышаться красотой, оставив грусть.

Всем сердцем снова ощутить, что есть края

Где навсегда теперь живет, любовь моя…

Иванченко Владимир.

Последний, кого я искала.

Глава 1. Время возвращаться домой.

В то знойное утро по всем телеканалам страны передали новость года – Михаил Топрыгин, он же «тихий маньяк» из глубинки Якутии, признался в очередном эпизоде, и был этапирован в город Тихий для следственных экспериментов. Есения прочитала эту новость в интернете, снова и снова читая о возвращении маньяка из ее юности на их общую малую родину. Она прикусила губу, сгорбившись над монитором, вычитывая каждое слово из новостной ленты. Такая доходчивость в своей журналистской работе была ее сильной стороной, но вдруг превратилась в назойливую паранойю. Она все глядела на лицо незнакомца на снимке – Михаила Топрыгина. Отчего он кажется ей таким смутно знакомым? Хоть десять лет назад, когда грянул скандал, ее не было в городе – она поступила в Московский университет.

– Все в порядке? – она резко отпрянула от монитора, испугавшись Демида.

Он вопросительно смотрел на нее с дымящей кружкой кофе, ведь знал наизусть, как часть их общей сцепки, где Есения была журналисткой самых горячих и провокационных новостей, а он – ее фотокорреспондентом.

– Да так, – закрыла она вкладку, профессионально переключая эмоции, но не в силах унять неизвестную тревогу внутри. – Ты чего тут с самого утра забыл?

– У нас же брифинг. Ты забыла? – Демид наклонился, всматриваясь ей в лицо. Она замотала головой, хоть и правда – забыла. – В последнее время, у тебя вечно все из головы вылетает, дорогая, пропей какие–то витамины. Наша работа подразумевает всякое, и ПТСР в том числе, – усмехнулся он, протягивая кружку с кофе.

Есения засмеялась, дрожащими пальцами перехватывая кружку и жадно глотая горячий кофеин.

На брифинге все журналисты их крупного интернет–издательства «Черная книга» с штабом в Кишиневе делились информацией по своим материалам, обсуждали ключевых героев, а главный редактор Вадим Александрович выслушивал их, делая поправки и добавляя задач. Есения смотрела на него и молчала, ведь пожертвовала, по ее мнению, двумя золотыми материалами о беженцах в Германии в обмен на то, что Вадим напыщенно назвал «материал века». Вот и сидела она, не слыша комментариев Демида, пребывая в смутной догадке, какой именно материал века сейчас ей предложит Вадим. Сама она более любила расследования в духе военной корреспондентки. Все эти военные преступления, терроризм, главари крупных группировок – были ее любимыми, не побоялась бы сказать она, ее Римской империей. Кто–то искал дофамин в любви, кто–то в карьере, а Есения находила его лишь в горячих точках, и как одержимая, не могла жить без этого пика, который постоянно завоевывала, каждый раз выбирая все более масштабную высоту. Иногда, она бралась и за репортажи в духе тру–крайма, где ей приходилось ездить в СИЗО и брать интервью у маньяков, серийных убийц и прочих маргиналов. За это она любила свою работу меньше, ибо ее эмпатия в такие минуты брала вверх над безбашенной овенской сущностью. Хоть бы Вадим не предложил ей заняться «тихим маньяком», и сама не знала, почему думает о нем целый час, не желая погрузиться в вереницу жутких деталей.

Вдруг, Вадим оперся на край стола с ее стороны и заглянул в лицо с торжествующей улыбкой, словно собирается совершить великий дар, который для Есении оказался проклятием:

– Вы сегодня как никогда молчаливы, Есения, а мы уже и заскучали без вашего капризного и буйного нрава, – она закатила глаза. – Из «Торбеевского централа» в Якутское СИЗО этапируют Михаила Топрыгина – серийного маньяка, который в две тысячи двенадцатом году был осужден пожизненно за серию удушений подростков, – сердце ее билось наперегонки с дыханием, и Есения вжалась в стул, желая унять эту неконтролируемую реакцию. – В ходе обнаружения очередных деталей его дел, он отправлен на дополнительные следственные эксперименты. И ты, дорогуша, возьмешь у него интервью, снимешь целый репортаж о судьбе жертв маньяка, целого города, и, наконец, выудишь мотив его преступлений, который он так тщательно скрывает вот уже много лет. Он действовал в городе Тихий, где ты выросла, выходит, время возвращаться домой.

– Во, дела, – протянул радостно Демид, и Есения посмотрела на его довольный вид. – Ты не рада?

– А твоя радость преждевременна, – холодно заметил Вадим. – Есения летит туда одна, и только когда наберет нужное количество информации, ты полетишь снимать все это дело. Я найду тебе работу, нечего тебе там делать, пока он будет по СИЗО шастать. Тебя все равно туда никто не пустит, мне еле удалось и ее туда пропихнуть. В Якутии, оказывается, не всех можно купить и со всеми договориться.

– Это тебе не Москва и не Европа, – она строптивно взглянула в лицо ему. – Там мерзлая земля, и характер у людей такой же мерзлый, стоический.

– Вот и умасли своего стоического, – язвительно прошептал в лицо, но попал в душу, заставив сердце бешено заколотиться.

– Без Демида я и шагу не сделаю, – скрестила руки на груди.

– Пререкаться будешь с мужем своим, – раздраженно процедил. – А на работе ты будешь делать то, что я тебе скажу. У тебя, в общем–то, нет выбора, выбор твоей карьеры делаю я, – она упрямо смотрела в его лицо, желая ответить, но держала себя в руках вопреки бушующему гневу. – Демид, у тебя тоже есть вопросы ко мне? Правильно, вот и Есения лучше бы молчала, да за умную сошла.

Есения наматывала мокрый локон на палец, листая вкладки браузера о «Тихом маньяке» в своей темной кухне. Десятки новостных статей, расследований любителей тру–крайм, веток на форумах, но ничего подробного. Выхватила карандаш и стала лихорадочно оставлять в блокноте заметки. Какие–то детали, случайные цитаты анонимов на форумах, небольшие подробности, но куда бы ни метнулся ее острый взгляд, всюду была поверхностность, которую Есения презирала в своей работе. Но это был якутский маньяк, и ждать среди информационного мусора что–то весомое из его биографии не приходилось. И все же, вопреки незнакомой ей дрожи в груди, ей нужна была зацепка – нить, за которую она потянет и развяжет этот клубок, под названием жизнь Михаила Топрыгина. Он душил подростков, а ведь работал учителем физкультуры в ее городе. Есения замерла от этой детали, навела мышку на эту ссылку и перешла на сайт гимназии, в которой он работал. Листала галерею и альбомы гимназии старых лет, но ничего толком не могла найти с ним. Перешла в новую вкладку и вбила название гимназии и фамилию маньяка. Единственная фотография с ребятами на каких–то соревнованиях, она перешла по следующей ссылке и оказалась на фотографии с тех же соревнований, но с ребятами из лицея, в котором училась она сама. Пальцы на мышке дрогнули, но Есения того не заметила, словно оцепенев, и перейдя на ссылку своего лицея. Вошла в галерею и стала искать свои школьные снимки. Не знала зачем делает то, но вдруг ясно возжелала вернуться к тому времени, когда сердце ее лишилось невинности. Долго искать не пришлось. На фотографии была ее лучшая подруга – Жека с сияющей широкой улыбкой и волнистыми волосами, она загородила ее шестнадцатилетнюю собой. Есения улыбнулась ей, а после, руки ее вдруг дрогнули. Рядом с Женей стоял тот, кого Есения тогда безумно любила, и кто безумно любил ее. Фил обворожительно улыбался, стоя в хоккейном свитере, и прижимал ее протянутую руку к своим пухлым губам.

– На кого так смотрит моя жена?

Она вздрогнула, облизнула пересохшие губы и откинула голову.

Вадим навис над ней, всматриваясь в экран ноутбука, но разглядеть бы ничего не смог, ведь легким движением пальца, Есения пролистнула фотографию. Вадим наклонился к ней, развернув на стуле к себе, увлекаясь ее губами, но Есения отстранилась и серьезно посмотрела в его лицо:

– Если ты продолжишь говорить со мной в таком тоне при коллегах, жены у тебя больше не будет.

– Жена дома готовит, да детей растит, а ты целыми днями ищешь проблем на свою пятую точку как журналистка. И как с журналисткой я буду с тобой говорить только как главный редактор, и не нужно губы дуть, мы не в детском саду, это работа и мое издательство.

– Я ни на день не забывала, что я подчиненная в твоем издательстве, – язвительно процедила и отвернулась обратно к ноутбуку, прочесывая сайты дальше.

– Не нужно вести себя так, словно ты обиженная женщина, – вздохнул он устало, никогда не воспринимая ее капризы всерьез.

– С матерью своей так будешь говорить, – отрезала она. – Не нравится? Бровки хмуришь, только не веди себя так, словно ты – обиженный мужчина, – язвительно уколола в ответ и надменно вскинула брови. – Билеты на самолет главный редактор мне купил, или это сделает муж?

– Завтра утром вылетаешь, – холодно оповестил ее и укрылся в душе от назревающего конфликта.

В целом, брак их никогда не был про семью и даже не про любовь. Есения же, так умело убедила себя в обратном, что сама в то поверила и каждый раз по–настоящему ее ранили его слова. Вадим был любящим мужем, и даже щедрым на ласку, но чаще всего она ловила себя на мысли, что то вовсе не от той истинной любви, а от удобства. Она была лучшей его журналисткой, мечтавшей о карьерной лестнице, и потому он мог крутить ею, как мог, а Есения и позволяла то, желая по карьерной лестнице не просто пройтись, а пробежать. Их отношения начались страстно, когда спустя пару лет в одном издательстве, на корпоративе, только разведенный Вадим, взял ее в свои пылкие объятия, и после каждый их рабочий день заканчивался то на столе, то в постели, то в машине. Страсть была такой испепеляющей, что у Есении горела душа от его взгляда, а от поцелуев, реки крови в ней бурлили, словно перед жертвоприношением ее одинокой душе. В Молдову тогда она переехала всего пару лет назад, была одинока в своей вынужденной эмиграции, которую совершила из–за работы в «Черной книге», и Вадим стал тем, кто ее одиночество скрасил. Нет, был еще Демид, но они были друзьями и товарищами, и чаще всего, лишь в стенах издательства и во время работы над материалом. Страсть же с Вадимом настолько дурманила ее кровь, что Есения перепутала то с любовью, а после и даже умудрилась выйти за него замуж. Но чем дольше длился их брак, тем ясней она видела, что ошиблась. И ей было с чем сравнить, ведь Фил с той фотографии любил ее не за пылкую страсть и послушание, во время которого мужское эго играет словно натянутая струна, а просто потому что она была собой – пылкой по нраву, и глубоко ранимой в душе.

Они попрощались за утренней чашкой кофе, но в аэропорт ее отвез Демид. Они долго прощались, а Есения все никак не хотела отпускать его, желая забрать с собой, ведь так уже привыкла к его крепкому мужскому плечу в ее непосильно женской работе, что и представить не могла себя наедине с городом в Якутской глубинке и одним из самых страшных маньяков десятилетия.

– Счастливо пути, Еся, – ласково произнёс Демид, ущипнув ее за щеку. – Без проблем, договорились? Только спрячь татуировки, когда будешь брать интервью, – указал он ей пальцем на ее надпись на загривке под волосами и на василек за мочкой уха. – Пусть не знает лишнего о тебе.

– Нашелся очередной мужчина, перед которым мне придется прогнуться.

– Не в твоем характере уныние, все хорошо? – от его пристального взгляда хотела спрятаться, тем более, Демид был слишком проницателен. – С Вадимом снова разругались? Слушай, не хочу лезть в ваши отношения, но тебе стоит снизить пыл, ты вечно ругаешься с ним.

– Он ни во что не ставит меня, будто я – пустое место.

– Прекрати, это вовсе не так.

Ее щеки зарделись, и Есении как никогда захотелось приложить Демида чем–то тяжелым, лишь бы замолчал. Он никогда не вмешивался в их отношения, но как полагала она сама, всегда выбирал сторону Вадима в их склоках лишь по одной причине – он был начальник и мужчина. Есения не могла точно доказать это, но верила своему внутреннему компасу больше, чем кому бы то ни было.

– Не горячись, твоими глазами сейчас можно дырку просверлить в стене, – засмеялась Демид и посвойски обнял ее за шею. – Желаю удачи, и помни, что важнее всего в нашем деле? Трезвый ум! Шучу, это я так, разрядить обстановку. Помнишь, как в аэропорту Багдада мы напились пива как в последний раз, потому что всюду стоял запрет на алкоголь? И после, ты час провела в обътии унитаза, и мы чуть было не опоздали на самолет. Хотя, смешного в этом нет, снова эта моя ненормальная реакция. Мой психолог сказал, что ПТСР – опасно в неадекватной реакции на травмирующее событие. И ты тогда так жутко отреагировала, когда узнала, что нашего источника уволокли на допросы, – внезапно поник он.

– Что? – вдруг Есения ясно осознала, что не помнит такого. – Он жив?

– Милая, ты в трезвом уме? – Демид пристально всмотрелся в ее лицо. – Его чуть не казнили, и пришлось экстрадировать его из страны. Ты так была шокированна этим, что напилась в стельку в аэропорту, а после мы даже это не обсуждали с тобой. Как ты могла забыть?

– Боже, точно, – ее как обухом по голове ударили, и она сама похолодела от осознания, как забыла такое.

– Попей витамины, – он поцеловал ее в лоб и осторожно посмотрел в лицо. – Эти твои игры с памятью очень не кстати, будь добра, купи себе магний или витаминный комплекс какой, не в первый раз у тебя такие провалы памяти.

– Забей, я помнила, просто не выспалась, – солгала и себе, и ему. – Нашим передавай привет, а птичка полетела домой, – и упорхнула к стойке зоны досмотра.

Приземлилась она уже в Стамбуле. Там стояла невыносимая жара, потому Есения не спешила заглянуть за пределы аэропорта, хоть и несказанно любила этот город за его колорит, и еще более за тот бурный нрав, которым славились здешние земли и его жители. Она прилетели однажды сюда с Вадимом: гуляли по самой длинной набережной Босфора, катались на яхте, пили белое полусухое и кормили чаек, но те воспоминания, как и десятки прочих, были лишь отголосками их страстных ночей, на которые нанизывались их романтичные моменты. Она остановилась в бизнес–зале и заказала себе черный турецкий кофе, желая взбодриться и продолжить работу. Официант с густыми темными бровями приземлил перед ней поднос с маленькой чашкой, в которой плавала пена поверх густого кофейного навара, а рядом с ней стоял ажурный стеклянный бокал с водой. Выпив кофе почти заплом, поморщилась от горечи и запила эту турецкую терпкость прохладной водой. Не прошло и секунды, как плечи Есении расправились, и сама она, наконец, вернулась к своей истинной природе – завоевательнице смыслов и мотивов. Достала планшет и написала заметки, в которых по пунктам перечислила, что ей следует узнать для первого интервью с Михаилом. А вдеь их будет несколько, насколько она поняла из сообщения Вадима. Вдруг, в мысли ее рабочие ворвались те мучительные раздумья, в которых они отыскывала незаметные грани историй и находила самые неожиданные пути решений для своих задач. Только вот в этих думах, кроме прочей рефлексии, появилась неизвестная тревога. Она била в сердце, словно играя на страхе, который ей когда–то давно удалось похоронить, и припомнить который она не могла. Всегда была холодна к тому, у кого берет интервью, ведь ей двигала трезвая жажда правды, желание раскрыть все самые потаенные и уродливые стороны жизни другим людям, которые и не подозревали о подобном. И вот он – Михаил Топрыгин, «тихий маньяк» – идеальный по ее меркам материал. Убийца и насильник, самый страшный и самый уродливый по меркам убеждений обычных людей. Почему она так резко относится к мысли работать с ним? Из–за того, что ей придется вернуться домой? Нет, вряд–ли, Есения не могла позволить своим чувствам взять вверх над разумом. Она слишком любила свою работу, свое дело, чтобы позволить давно уснувшим травмам – проснуться.

Спустя восемь часов она приземлилась в Москве. Есения любила этот город, ведь здесь она провела пять счастливых лет студенческой жизни. Выросла среди этих улиц, научилась бороться с собой и за себя, начала писать и стремилась стать журналисткой, в чем видела цель свою своей жизни. На этот раз пересадка длилась пять часов, и она решила прогуляться по давно забытым улочкам. Удивилась, как изменилась Москва за эти годы: преобразилась, повзрослела, как и она сама, словно прошло не более года, а по сути намного больше. Дошла до Патриарших прудов, под раскидистое дерево, притворяясь героем романа «Мастера и Маргарита», надеясь, что трое незнакомцев заберут ее душу, и ей не придется лететь домой. Сделав пару глотков остывшего в бумажном стакане кофе, снова задумалась о Тихом. Столько лет бежала от дома, чтобы вновь вернуться туда, за материалом, который может принести ей столько известности, что ей и не снилось. А цена какова о таком успехе? В отличие от Демида, Есения не имела психолога и считала подобное – признаком слабого характера, какой себя, конечно, не считала. Раньше же как–то жиил без психологов, и не ныли, вот и она старалась не ныть, хоть, прав был Демид, часто впадала в смутное забвение, теряя нить со своим прошлым. Окинула взглядом гуляющие тут парочки и с грустной улыбкой подумала о Вадиме. Им никогда не пристало так вот просто гулять, говорить по душам и узнавать друг друга изнутри, не касаясь кожи. Нет, он был хорошим мужем, но в браке с ним Есения, как ни парадоксально, чувствовала себя одиноко, словно из внужденной эммиграции попала в желаемую. Он щедро одаривал ее подарками, был страстен, наверное верен, хоть и требователен, к тому же, помогал ей в карьере получать лучшие задачи, чтобы добраться до того желанного ее сутью пика. Вот только то было внешнее, внутри же она была одна, и совсем не так полна буйства, каким был ее характер. Есения чувствовала мир как один сплошной поток, это позвляло его рыскать в мотивав тех, у кого она была интервью, но вместе с тем, это дар был ее главным проклятьем. И Вадим не понимал того, часто резко отвечая ей и каждый раз указывая на свое место, когда из–за слишком высокой чувствительности она могла сильно ярко эмоционировать. Он не принимал такую Есению, желал лишь страстную ее натуру, способную на дикость и неподвластность, словно игнорируя, что за всеми этими шипами она оберегает очень тонкую душу. Она устало улыбнулась, почему–то вновь вспомнив Фила, ведь он именно такой ее и принимал. Интересно, встретит ли она его там? А если встретит, что сделает? Мурашки вдруг пробежали по коже, но ее отвлек звонок. Это был Вадим.

– Я на патриках сижу, – радостно и незатейливо заявила она, чувствуя невыносимое одиночество в городе, полном людей, даже с родным мужем на другом проводе. – Ты там как? Придщумал уже задачу для Демида, чтобы оправдать свое нежелание отправлять его со мной?

– Ты за старое, милая, – рассмеялся он. – Не волнуйся за него, сама как? Тебя брат встретит? Сколько вы не виделись?

– Десять лет я не была дома, и об этом я говорила тебе сто раз, – с укором ответила Есения.

– У тебя нервы сдали, похоже?

Она тревожно огляделась по сторонам, будто боялась быть подслушанной. Но не диалог с Вадимом мог стать достоянием общественности, а ее внутренний монолог с самой собой, где она обсуждала собственный страх – вернуться домой. И несостоятельность ее брака, который тот обнажил.

– Да, нервы сдают, – выдохнула Есения и выкинула остывший кофе в урну. – Написала маме, чтобы встретили меня. Решила пожить с ней. Говорю так, будто у нас какие–то проблемы, хотя ничего подобно и не было. Но, словно есть что–то невысказанное, и такое тяжелое, даже объяснить не смогу тебе. И вот это невысказанное отдалило нас всех друг от друга.

– Удивлен, ты же планировала снять квартиру? Правду говорят, годы терапии ничто по сравнению с одним днем дома, – он усмехнулся. – А я тут с Маей говорил про бывших жен джихадистов. Слушай, ты их откуда взяла? Алия которая, в общем–то, послала Майю на три буквы, и….

– Ты меня слушаешь вообще? Плевать мне на Майю и ее несостоятельность¸ как журналистки, – от ярости щеки ее загорелись.

– Не горячись, милая, я понял, никакой работы. И что же вы скрываете друг от друга? От чего бежишь столько лет? – внезапно спросил Вадим. – Никогда не говорила о доме и семье негативно, с чего вдруг этот страх?

– У меня прекрасная семья. Дело в городе, наверное, не люблю его.

– От города ли бежишь?

Есения устремила взгляд на водоем. Раскидистые листья деревьев колыхались по ветру, слегка касаясь глянцевой глади пруда. От их контакта поверхность водоема дрожала, и зеркальное отражение сквера рябило в глазах у Есении, а рябь утягивала ее далеко в прошлое.

Первое сентября 2011 года.

Есения держала под руку свою лучшую подругу – Женю, остальные одноклассницы толпились позади них, стоя на сцене. Под их топотом деревянные доски трещали, каждый раз угрожая ребятам провалиться под ними. Учителя перекрикивали друг друга в попытке достучаться до классов, но старшеклассники с завидным спокойствием лишь улыбались толпе родителей. Подумать только, уже очень скоро они окончат школу и станут совсем взрослые. Уедут, улетят подальше от дома, от родных людей и знакомых улиц. В воздухе пахло временем, которое неумолимо ускользало в прошлое. Мимо лиц их пролетел теплый ветерок, и теперь в воздухе запахло пылью вперемешку с влажной землей. Они фотографировались на фоне их свежеокрашенной школы. Мальчики громко кричали: «Сыр!» А девочки смеялись и подхватывали в ответ: «Сыр!»

– Жека, – одернула ее Есения, – пошли, снимем мне банты, голова болит. Девки, идете?

Они всей девчачьей толпой ринулись в туалет, чтобы поправить прически и фартуки.

Есения покрутилась перед зеркалом, Женя помогла ей снять банты, распустила ей волосы. Густые длинные пряди волнами спустились по ее тонким плечам. Она накрасила блеском пухлые губы, и передала его другим девчонкам, словно трубку мира.

– Мы красотки! – радостно заявила Есения, обхватив Женю за плечи.

– Естественно, – подмигнула та ей.

Жека была заводилой их класса – одной из самых ярких и дружелюбных девочек в школе. Ее кудрявые непослушные волосы идеально описывали характер своей хозяйки – она была такой же непослушной ягозой, как ни приглаживай, обязательно что–то да выдаст этакое.

– Девки, идем! – крикнула светловолосая одноклассница чуть ли не в ухо Есении. – Елена Александровна зовет!

– Арина, ты такая горластая, – буркнула Есения.

– Вся в мать директрису, – отозвался кто–то из девчонок.

Арина обернулась к ним и насупила брови при виде Есении. В прошлом, они были не разлей вода, как говорится, но с возрастом различия стали слишком весомы, чтобы их не замечать. Платиновая блондинка Арина была хороша собой, самовлюбленна и излишне высокомерна, к тому же, очень богата, и во всех этих качествах ярко контрастировала с простой Есенией и Жекой. Родители Есении были из работяг, семья с двумя детьми, небольшая квартира и абсолютно незаурядная жизнь, как у всех, и характер у Есении был, как она считала, обычный. Она была взрывной, но чаще всего – молчаливой, излишне пребывающей «внутри» нежели проявляющейся снаружи. И дабы стать сильной во втором, ей приходилось ломать себя, Арине же ничего не стоило проявляться ярко и смело, ибо то была ее суть.

– Ты вечно цепляешься ко мне, – заявила Арина Есении. – Может, хватит, иначе я решу, будто ты завидуешь мне.

– Чего? – Жека рассмеялась, загородив Есению собой. – Тебе пудра в глаза попала, Барби?

– Не говори со мной так, – отчеканила Арина.

– Перестаньте, – ворвалсь в их перепалку Есения и отодвинула Жеку. – Арин, никто тебе не завидует, ты просто вечно верещишь и громко говоришь, и это даже не проблема, но ты мне в ухо прямо закричала.

– Не всем ведь быть блеклой и тихой Есенией, – вдруг язвительно заметила Арина и даже победно усмехнулась.

Есения потерялась в словах, даже не найдя, как бы ей так ответить, чтобы вырасти в глазах остальных молчаливых взглядах. Конечно, она ляжет в постель и обязательно придумает, что бы такое ответить этой надменной истеричке, но сейчас, пожалуй, тактично промолчит. И снова это будет воспринято всеми ни как мудрая капитуляция и не желание влезать в конфликт, а как слабость, но Есения не желала больше внешней валидации.

– Я тебе сейчас снесу эту ухмылку одним ударом, малая, – выдала Жека.

Одноклассницы рассмеялись, косясь на наглую Жеку, та ведь, и вправду, могла вытворить такое, пусть перед ней и стояла дочка директрисы.

– А с тобой и говорить не буду, быдлоганка, – опустилась на землю Арина и зашагала прочь из туалета.