1000 - 1399 годы. Лор великой тартарии и септимов

Женщин не было. Тиберий запретил брать семьи. «Там, куда мы идём, — сказал он, — нас может ждать смерть. Или хуже. Те, у кого есть жёны и дети, остаются. Клянусь, я не сочту это трусостью». Пятеро ушли. Тридцать семь остались.

Они смотрели на своего командира. Он был спокоен. Никто не видел, как прошлой ночью, в последний раз проходя по улицам Константинополя, он остановился у отчего дома. Окна были темны. Дом уже не принадлежал ему — казна конфисковала имущество государственного преступника. Он коснулся рукой старого камня, из которого была сложена стена. Этот камень помнил его отца, деда, прадеда — всех Септимов, живших здесь с четвёртого века. Теперь здесь будут жить чужие люди, которые даже не узнают, что такое имя носила эта земля.

Он ничего не сказал. Просто повернулся и ушёл в порт.

Чёрное море встретило их осенними штормами. Дромон швыряло, как щепку. Солдаты, привычные к твёрдой земле, лежали пластом, молясь кто Богу, кто случаю. Тиберий не молился. Он стоял у рулевого весла, помогая кормчему — старому греку, который, казалось, родился в море и умрёт в нём же.

— Куда держим курс, стратег? — спросил кормчий однажды ночью, когда небо очистилось и звёзды отразились в чёрной воде.

Тиберий долго смотрел на север. Там, за горизонтом, лежали земли, которые ромеи называли Скифией, а их картографы обозначали одним словом: «Tartarus» — преисподняя, место холода и тьмы, где кончается цивилизация. Он вспомнил, как в детстве рассматривал старые карты в отцовском кабинете. Там, за Дунаем и Днепром, были нарисованы чудовища с песьими головами и люди без ртов, питающиеся запахом жареного мяса. Край света.

— На север, — ответил он. — К устью Днепра.

Кормчий кивнул. Он не спрашивал, зачем. Ему платили.

Через две недели они вошли в Днепровский лиман. Берега были низкими, заросшими камышом. Вдалеке поднимались дымы — там жили люди, но какие, Тиберий не знал. Он приказал разбить лагерь на берегу.

Здесь, у кромки неведомого мира, он впервые собрал свой отряд.

— Мы больше не ромеи, — сказал он. — Империя изгнала нас. Мы не вернёмся в Константинополь. Мы не увидим его стен. Мы умрём не в мраморных гробницах, а в земле, которую ещё предстоит назвать своей. Но мы не разбойники. Мы не беглецы. Мы — основатели. Идите за мной — и ваши дети будут жить в государстве, которого ещё нет на картах.

Солдаты слушали молча. Они знали его голос. Они верили ему. И они пошли.

Путь на северо-восток занял почти два года. Это был ад. Они шли через Дикое Поле — бескрайнюю степь, где ветер сбивал с ног, а горизонт не менялся неделями. Их преследовали печенеги. Они теряли людей в стычках и от болезней. Однажды, переправляясь через Дон, они потеряли половину припасов. В другой раз — трёх человек, уведенных в полон ночным набегом.

Тиберий шёл первым. Он не требовал от людей того, чего не делал сам. Когда кончилась еда, он отдал свою долю больному. Когда пала лошадь, он шёл пешком наравне с остальными. Он хоронил павших сам, своими руками, и читал над ними молитву, которой научила его мать.

К концу второго года их осталось двадцать четыре человека. Из тридцати семи.

Но они прошли.

Весной 982 года отряд Тиберия достиг берега широкой реки, которую местные называли Тобол. Она была полноводна, чиста и несла свои воды на север, к могучей реке Иртыш. На высоком мысу, где Тобол впадал в Иртыш, Тиберий остановился.

Он долго стоял на краю обрыва, глядя, как солнце садится за бескрайнюю тайгу на том берегу. Ветер трепал его плащ. Где-то внизу шумела вода. Пахло хвоей, речной свежестью и чем-то ещё — чем-то, чего он никогда не чувствовал раньше. Возможно, так пахнет свобода.

Солдаты ждали. Они видели, как их командир вынул меч из ножен. Тот самый меч, с которым он прошёл через Антиохию, Траяновы Врата и Дикое Поле. Спату — длинный прямой клинок римского образца, потемневший от времени и крови.

Тиберий положил меч на землю перед собой. Горизонтально.

— Здесь, — сказал он.

Одно слово. Но оно прогремело громче, чем любой указ, подписанный в Палатии.

— Здесь мы стоим. Здесь будет наш город. Наша земля. Наша Твердыня. — Он обвёл рукой горизонт. — Вы знаете, как ромеи называют эти края. Тартар. Преисподняя. Место, где кончается свет. Пусть так. Мы возьмём это имя. Мы наполним его новым смыслом. Мы построим здесь не ад, а царство.

Он поднял меч и указал им на восток.

— Отныне эта земля зовётся Великая Тартария. И мы — её народ.

Так был основан Град Тобольский.

Книга II. Изгнанник

Глава 2. Первая зима

Первый дом будущей столицы был срублен за три дня. Простой сруб из сосновых брёвен, проконопаченный мхом, с земляным полом и очагом, сложенным из речного камня. Ни мрамора, ни мозаик, ни колонн — только дерево, глина и пот. Тиберий сам взялся за топор, и никто из его людей не посмел сидеть сложа руки, видя, как их командир, римский патриций, потомок цезарей, обтёсывает брёвна наравне с простыми солдатами.

К концу лета на мысу стояло шесть изб. Не город — зародыш города. Но у них были стены, был частокол, был амбар для припасов и была часовня, срубленная из тех же сосновых брёвен. В часовне не было иконостаса — только простой деревянный крест, вырезанный одним из писцов, и лампада, заправленная рыбьим жиром. Но когда отец Григорий, бывший полковой священник тагмы, отслужил там первую литургию, многие плакали. Это была первая церковь к востоку от Урала.

Осень наступила внезапно. Лес вспыхнул золотом и багрянцем, а потом осыпался в несколько дней. С севера потянуло холодом — не тем, к которому привыкли ромеи, а иным, пронизывающим до костей, заставляющим кровь стынуть в жилах. Местные, из племени остяков, чьи землянки обнаружили разведчики выше по реке, сказали: «Зима будет долгой. Очень долгой. Готовьте дрова. Много дров».

Тиберий слушал. Он вообще умел слушать — этому его научила степь.

Дрова заготовили. Но еды не хватило. Припасы, взятые с корабля, иссякли к середине зимы. Охота в заснеженной тайге была скудной: звери ушли в чащу, птицы — на юг. Рыба в реке ловилась плохо. К середине зимы начался голод. Не тот, что в книгах описывают, — тихий и благородный. А настоящий: тупая, ноющая боль в животе, слабость в мышцах, отёкшие десны и апатия, которая заставляет людей ложиться лицом к стене и не вставать.

Один из ветеранов, старый центурион по имени Констант, умер в феврале. Он просто не проснулся. Его похоронили подо льдом — могилу не вырыть в мёрзлой земле, пришлось опустить тело в прорубь, привязав камень к ногам. Отец Григорий прочитал молитву. Тиберий, стоя у края проруби, сказал: «Он был хорошим солдатом. Он заслужил лучшей могилы». Больше он ничего не добавил. Но в тот же день он собрал людей и сказал им то, что потом вошло в летописи:

— Мы не умрём. Потому что мы уже умерли. Мы умерли для Империи, когда покинули Константинополь. Мы умерли для своих семей, когда выбрали изгнание. Мы — ходячие мертвецы. Но мертвецам нечего бояться. Мы выдержим эту зиму, и следующую, и все зимы, которые будут. Потому что мы — основатели. А основатели не умирают в постелях.

Это был первый раз, когда его голос прозвучал не как голос командира, а как голос пророка. Люди, слушавшие его, расправляли плечи. Они не знали, правда ли это — то, что он говорит. Но они верили.

Зима длилась ещё два месяца. Но никто больше не умер.

Весной пришли местные.

Их было около двух десятков — невысоких, коренастых, с плоскими лицами и раскосыми глазами. Одеты в шкуры, вооружены луками и костяными гарпунами. Они остановились на опушке леса и долго смотрели на незваных гостей, построивших странные деревянные дома на священном мысу.

Солдаты схватились за оружие. Тиберий приказал не стрелять. Он вышел вперёд, без меча, с пустыми руками, и заговорил — на греческом, на латыни, на языке жестов, на каком-то невероятном наречии, которое рождалось прямо сейчас из смеси слов и интонаций. Он не угрожал. Не приказывал. Он предлагал.

Старейшина остяков, седой как лунь, долго молчал. Потом положил на землю связку собольих шкурок. Тиберий поднял шкурку и кивнул. В ответ он протянул старейшине железный топор.

Это был первый договор Тартарии.

Книга II. Изгнанник

Глава 3. Битва Шёпотом

Лето 983 года пришло в эти края внезапно, словно природа торопилась возместить долгие месяцы холода. Тайга загудела от комарья, река разлилась, напоив луга, и на высоком мысу, где зимой стояло шесть почерневших от морозов изб, теперь высился целый посёлок. Новые срубы, рубленые из свежей сосны, ещё истекали смолой. Частокол опоясывал поселение полукольцом. В загоне у реки паслось несколько коз, выменянных у остяков за железные ножи. Жизнь, суровая и скудная, всё же цеплялась за этот берег.

Тиберий стоял у частокола и смотрел на юг. Туда, где степь встречалась с лесом и где, по слухам, принесённым остяцкими охотниками, собиралась большая орда. Кипчаки. Те, кого ромеи называли куманами, а русы — половцами. Они кочевали в этих краях, подчиняя или уничтожая всех, кто пытался осесть на их путях.

Гонец от них прибыл на рассвете — молодой всадник на низкорослом степном коне, с бритой головой и кривой саблей у пояса. Он не спешился. Он смотрел на деревянную крепость с усмешкой, в которой читалось: «И это всё?». Потом бросил на землю пучок стрел, связанных красной тесьмой.

— Хан Котян, — сказал он на ломаном греческом, — требует, чтобы чужаки ушли. У вас десять дней. Если не уйдёте — ваши головы украсят сёдла наших коней.

Тиберий поднял пучок стрел. Развязал тесьму. Вернул одну стрелу гонцу.

— Передай хану: мы не уйдём. Но я предлагаю ему встречу. Только он и я. Без мечей. Без воинов. Пусть степь рассудит нас.

Гонец ускакал. Солдаты за спиной Тиберия молчали. Они не понимали. Их командир, лучший меч Востока, предлагал выйти против степного хана без оружия? Это казалось безумием.

Тиберий не объяснял. Он уже знал: победить кипчаков в бою они не смогут. Их двадцать четыре. Орда насчитывает сотни, если не тысячи. Но степь уважает силу духа. И ещё кое-что, чему он научился за годы командования: слова иногда разят вернее меча.

Встреча состоялась на нейтральной полосе — у одинокого кургана, поросшего ковылём. Хан Котян приехал на белом коне, в окружении телохранителей, которые остановились в отдалении. Это был мужчина лет сорока, широкоплечий, с лицом, изрезанным шрамами, и глазами, в которых светился ум — не книжный, а степной, звериный, оценивающий противника за секунду.

Тиберий вышел один. Без доспеха, в простом хитоне, но с отцовским мечом на поясе. Он шёл медленно, спокойно, словно не на переговоры, а на прогулку. Котян отметил это и чуть заметно кивнул — оценил отсутствие страха.

Два человека стояли друг против друга на вершине кургана. За их спинами, в отдалении, замерли два мира: римский и степной. И никто не знал, сольются ли они в крови или найдут общий язык.

— Ты дерзкий, — сказал Котян. — Мои воины могли бы вырезать твой посёлок за одну ночь.

— Могли бы, — согласился Тиберий. — Но ты этого не сделаешь.

— Почему?

— Потому что ты не хочешь терять воинов. Даже два десятка убитых ослабят твою орду перед лицом других ханов. А ещё потому, что я предлагаю тебе нечто большее, чем горстка отрубленных голов.

— Что ты можешь предложить мне, римлянин?

— Союз. Твои люди — лучшие всадники в степи. Мои — лучшие строители и воины Запада. Вместе мы построим крепость, которая будет контролировать всю реку. Весь торговый путь с севера на юг. Ты получишь оружие, какого нет у твоих врагов. Железо. Доспехи. И долю в торговле.

Котян молчал. Он смотрел на Тиберия долго, изучающе.

— Ты говоришь гладко, римлянин. Но я слышал о тебе. О тебе говорят, что у тебя колдовской голос. Что ты можешь словом сломать меч.

Тиберий усмехнулся.

— Дай мне свой меч. И я покажу тебе, что такое мой голос.

Это был момент, который позже войдёт в легенды. Котян вынул саблю из ножен и протянул её Тиберию рукоятью вперёд. Его телохранители напряглись. Солдаты Тиберия, наблюдавшие издалека, затаили дыхание.

Тиберий взял саблю. Осмотрел её. Клинок был хорош — булатная сталь, привезённая с юга. Он положил саблю на землю между собой и ханом.

— Мой голос не ломает мечи, — сказал он. — Мой голос говорит правду. И правда в том, что если ты нападёшь на нас, ты победишь. Но ты потеряешь людей. А когда ты ослабнешь, твои враги придут и убьют твоих детей. Если же ты заключишь со мной мир, мы вместе будем сильнее любого врага. Я не угрожаю тебе. Я предлагаю тебе будущее.

Он поднял саблю и вернул её хану — так же, рукоятью вперёд.

Котян взял оружие. Долго смотрел на него. Потом рассмеялся — низким, гортанным смехом, в котором не было злобы.

— Ты сумасшедший, римлянин. Или очень умный. Я ещё не решил, что лучше. — Он вложил саблю в ножны. — Будет по-твоему. Я не трону твой посёлок. И я подумаю о союзе.

Он повернулся и пошёл к своему коню. Но уходя, бросил через плечо:

— Я пришлю к тебе своих кузнецов. Покажи им, как вы делаете ваше железо.

В этот день не было битвы. Не было убитых. Но именно в этот день Тартария одержала свою первую дипломатическую победу — не мечом, а словом. Позже летописцы назовут это событие «Битвой Шёпотом», потому что исход её решили не клинки, а голос. Единственный, тихий, спокойный голос человека, который знал, когда говорить, а когда молчать.

Книга II. Изгнанник

Глава 4. Плавильный котёл

Весть о римлянине, говорившем с кипчакским ханом на равных, разнеслась по степи быстрее, чем степной пожар. Её передавали гонцы, купцы, охотники, бродячие шаманы. Обрастая подробностями, история превращалась в легенду. Говорили, что у странного пришельца с запада железный голос, что он может смотреть на солнце не мигая, что его меч поёт песни, а его люди рубят дома из живого камня. Тиберий, слыша эти байки, только качал головой, но не мешал им распространяться. Он уже понимал: в степи репутация стоит целой армии.

Первые гости пришли осенью. Это были не послы и не купцы — это были изгои. Молодой остяк, изгнанный из своего рода за нарушение табу. Двое печенегов-перебежчиков, уставших от бесконечных войн с русами. Беглый раб-славянин, который переплыл Иртыш на бревне, спасаясь от хозяина-степняка. Они приходили по одному, по двое, оборванные, голодные, испуганные. Они не говорили по-гречески. Они вообще плохо понимали друг друга. Но они знали одно: здесь, на высоком мысу у слияния двух рек, им дадут кров и пищу, если они согласятся работать.

Тиберий принимал всех. Его принцип был прост: «Земли много, людей мало. Каждый, кто готов строить, — гражданин». Это слово — «гражданин» — было взято из римского права, но здесь оно обретало новый смысл. Гражданином Тартарии мог стать кто угодно: остяк, печенег, славянин, грек, кипчак. Важна была не кровь, а верность.

К концу второго года поселение насчитывало уже около сотни душ. Пёстрое, разношёрстное, разноязыкое — но уже спаянное общим трудом и общей верой в то, что из этого хаоса рождается нечто великое.

Самым сложным был не голод и не холод. Самым сложным было взаимопонимание.

Представьте себе людей, которые говорят на шести разных языках, молятся трём разным богам (или не молятся вообще), имеют разные понятия о собственности, времени и законе. Печенег считал нормой угнать чужой скот, если тот плохо охраняется. Славянин требовал за это смертной казни. Грек предлагал изгнать виновного в степь. Остяк просто не понимал, из-за чего весь шум: «Зверь бегает — кто поймал, того и зверь. Разве скот не зверь?»

Тиберий стал судьёй. Каждый вечер, после работы, он садился на пень у центрального костра и разбирал споры. Сначала — с помощью жестов и немногих известных ему слов. Потом — с помощью толмача, молодого грека по имени Косма, который обладал удивительным даром схватывать языки на лету. К концу года Косма уже мог кое-как объясняться на четырёх наречиях.

Решения Тиберий принимал не по писаному закону — законов ещё не было. Он судил по справедливости. Или, вернее, по тому, что он считал справедливостью. Угонщику скота он приказал вернуть украденное и отработать месяц на строительстве частокола. «Ты не раб, — сказал он печенегу. — Ты провинился. Работа исправит вину». Печенег подчинился — не из страха, а из уважения. Тиберий говорил с ним так, как говорят с равным, а не как с преступником.

Эти вечерние суды стали легендой. Позже, когда Тартария вырастет в империю, её летописцы будут утверждать, что основа тартарского права была заложена именно здесь — у костра, на пне, под звёздным сибирским небом.

Тем временем прибыли кузнецы, обещанные ханом Котяном. Их было трое: старый мастер по имени Тимур и два его сына. Они привезли с собой меха, наковальню и несколько кусков булатной стали. Тиберий выделил им лучший участок у реки и приказал построить кузницу. Через месяц из этой кузницы вышел первый меч, выкованный на тартарской земле.

Это был не римский гладиус и не степная сабля, а нечто среднее — клинок, вобравший в себя черты обоих миров. Тиберий лично испытал его на прочность и остался доволен.

— Хорошая сталь, — сказал он Тимуру. — Но нам нужно много такой. Очень много.

К концу третьего года поселение на Тоболе насчитывало уже почти двести человек и имело собственное имя. Местные остяки называли это место «Сул-Тура» — Город на Стрелке, потому что он стоял у слияния двух рек. Греки переиначили название в «Султура», а затем оно естественно превратилось в «Тобольск» — по имени реки, на которой стоял город.

Тиберий не возражал. Он знал, что города растут не из камня, а из имён. Из памяти. Из чувства, что это место — твоё, даже если ты пришёл сюда вчера.

Весной следующего года к городу подошёл караван — первый торговый караван, прибывший с юга. Его привели бухарские купцы, прослышавшие о новом поселении на северном торговом пути. Они привезли шёлк, пряности и бумагу. В обмен получили меха, железо и обещание, что отныне все караваны, идущие по этому пути, будут платить пошлину.

Тиберий лично встретил купцов и сам провёл переговоры. Он был безупречно вежлив, но твёрд. Десятая часть товара — за проход. Бухарцы попытались торговаться, предлагали пятнадцатую долю, двадцатую. Тиберий стоял на своём. Когда самый настойчивый из купцов спросил, почему он должен платить чужаку, который даже не хан, Тиберий ответил:

— Я не хан. Я — основатель. Хан владеет степью. Я владею рекой. Через эту реку идёт твой путь. Ты можешь не платить — и обходить стороной. Но тогда ты будешь ночевать в степи, где тебя ограбят печенеги или люди Котяна, которым я за проход плачу. Ты потеряешь больше.

Купцы заплатили. Так Тартария получила первый доход от транзитной торговли — того, что через триста лет при Цефорусе II станет главным источником её богатства.

Но самым неожиданным событием пятого года стало появление женщины.

Тиберий не искал жены. Он был слишком занят. Он считал, что основатель не имеет права на личное счастье, пока его дело не завершено. Но судьба решила иначе.

Её звали Айгуль. Она была дочерью одного из кипчакских беков, союзных Котяну. Её привезли в Тобольск вместе с очередным торговым караваном — не как невесту, а как беглянку. Она сбежала от навязанного брака со старым ханом и искала защиты у странного римлянина, о котором говорили, что он не выдаёт женщин насильно.

Тиберий принял её. Он не знал, что с ней делать. Она была молода, красива, с тёмными глазами и гордой осанкой, и она отказывалась быть просто гостьей. Она хотела быть полезной. Она знала языки степи. Она умела считать. Она разбиралась в лошадях лучше многих ветеранов.

Через год они поженились.

Это был первый династический брак Тартарии — союз римского патриция и кипчакской княжны. Союз, который скрепил мир между Лесом и Степью не на словах, а на деле. Их дети — а у них родилось трое сыновей — стали первыми тартарами по крови: потомками римлян и степняков, греков и кипчаков.

Книга III. Основатель

Глава 1. Имя

Десять лет минуло с того дня, как Тиберий Септим положил меч на землю и сказал: «Здесь». Десять зим, десять вёсен, десять урожаев, собранных с тощих ещё полей, отвоёванных у тайги. За это время из горстки изб вырос город. Не великий, не сравнимый с Константинополем — но настоящий. С деревянными стенами на земляном валу, с пристанью на Иртыше, с кузницами, амбарами, казармами и церковью, которая теперь уже не напоминала простой сруб, а сияла резным иконостасом, привезённым бухарскими купцами в обмен на меха.

Население перевалило за тысячу. Здесь жили греки и остяки, славяне и кипчаки, булгары и печенеги, беглые русские холопы и искатели приключений из далёкой Скандинавии. Они говорили на дюжине языков, молились разным богам, носили разную одежду. Но у них был один правитель. Один закон. Один город.

И этот правитель больше не был Тиберием.

Перемена произошла постепенно, незаметно для него самого. Сначала местные, не умевшие выговорить «Тиберий», стали звать его «Тай-бир» — на их наречии это звучало как «Большой Человек» или «Главный среди равных». Потом славяне, пришедшие с запада, переиначили это в «Тайбер». Потом и греки, и кипчаки, и булгары подхватили это имя, потому что оно было проще, короче и звучало одинаково понятно для всех.

Однажды Айгуль, сидя с мужем у очага в их доме — не дворце, а всё ещё простом срубе, только побольше остальных, — сказала: