Настрой. Книга третья

Шилин Павел Павлович с утра собирался копать картошку. Ещё с вечера приготовил кули, ведро, лопату. Сложил в кирпичном сарае, который находился на окраине посёлка среди гаражей. Но, как назло, хоть и рано поднялся, а в поле не ушёл. Боли в пояснице то намерение изменили. Едва к полудню раскачался.

‒ Палыч, ты уж сёдни-то не гоношился б, ‒ отговаривала его Клавдия Семёновна. ‒ На неделе, когда б... Мне, глядишь, полегчает.

‒ Нет, мать, пойду. Покопаю, сколь смогу. Сёдни мешочек, завтра другой, послезавтра… Так, глядишь, и выкопаю. Не то, кто другой подсобит. На фордопеде привезу мешочек, не надорвусь. Хоть козочкам на зиму, что накопаю, да и самим надоть.

Боялся Шилин, что на их огород тоже нападут жучки, как на некоторые соседские участки. Но жучки не колорадские, от которых хоть как-то, с трудом, с помощью химических препаратов, справиться, однако, можно, или, на худой конец, простым сбором личинок с кустов. А воры, жучки-бекарасы (педерасты), ‒ как называл он во зле из скромности, ‒ против которых нет других способов, как бить на месте и насмерть. Да и тут ещё вопрос: пришибёшь, самого же и посадят, за своё собственное. Или, от греха подальше, выкапывать картошку раньше сроку от чужого соблазна и для собственного спокойствия.

Как можно лезть в чей-то огород и копать чужое? Может у этой семьи на эту картошку последняя надежда осталась? Об этом бекарасы думают? Вот обери их с Семёновной, и всё ‒ ложись и заживо помирай. Убийцы, да и только. Тут на пенсию жены живут ‒ хуже милостыни, да ещё молодым пособляешь, сидят без зарплаты, ещё и без картошки... Эти твари пострашнее колорадских и майских жуков будут.

На днях Вавилон сказывал. Дескать, соседский Серёга, на мотоцикле приехал со своим парнишкой к себе на дачу. Копают. Вдруг подъезжает КАМАЗ-самосвал, выходят из него трое с лопатами, и на дачу по соседству. Тоже копать прилаживаются.

"Вы что это, ребята, заблудились? Это же не ваша дача?" ‒ говорит Серёга парням.

"А ты, мужик, говорят, копай да помалкивай. Не то самого копать заставим, и не в свои мешки".

А Вовка не сробел. Вытащил из люльки мотоцикла бутылку с бензином, энзе неприкасаемый, и к ним.

"Если, говорит, вы отсель не уберётесь, я этой бутылкой об машину и подожгу".

Те было к нему, а он и замахнулся. Ну, те пошептались промеж себя, в машину и отъехали на другой край поля. Там пристроились. И без номеров машина. Не узнаешь ‒ чья, откуда?..

Вот и помешкай. Останешься без картошки.

Бабка Клаша прихварывала. По дому ещё ходила, а уж в поле идти не осмеливалась. Да и дед не велел. Оберегал. Сам же гоношился. Хотя при таких болях, обычно, откладывал всякие дела и ложился под горячие кирпичи ‒ первое дело. А уж после ‒ мази.

Но тут, словно кто подгонял в спину.

К полудню Пал Палыч, поскрипывая на своём "фордопеде", как он в шутку прозывал велосипед, покатил в поле. В пояснице тоже поскрипывало, потягивало тихой и нудной болью.

К раме была привязана лопата, к багажнику ‒ ведро и мешки. Взял всё же семь кулей, зять с дочерью обещались к вечеру подойти. Может, сегодня хоть половину или треть дачи выкопают. Младшая дочь после кулинарного техникума в городе Туле, вернулась всё же в Республику. Вышла тут замуж, уже и деток пару штук настругали.

Огород его, по-местному ‒ дача, находился километра за четыре от посёлка, на месте деревни Сабельниково, среди других таких же огородов, засаженных картофелем. У кого ‒ и капустой, морковью на грядках. У некоторых даже парнички, теплички стоят. У тех, у кого, видать, есть время караулить и здоровье позволяет.

На поле участки не огорожены, только кое-где торчали колышки или столбики. И почти никого не видно. Лишь в метрах пятистах от основной дороги стоял грузовик "КАМАЗ", и аккурат там, где была его дача.

"Наверное, сосед тоже решил картошку выкопать? ‒ подумал дед. И обрадовался: ‒ Может, и мою вывезет за одно?"

Съезжая с дороги на свою улочку, ударил по тормозам.

"Ах, мать честная! Да это ж его картошку копают! Ошибся Серёга, что ли?.."

Присмотрелся, нет, не сосед. И не его ребята. Незнакомые.

Мелькнула страшная догадка. Ах, растуды-сюды, бекарасы!..

И едва не бросил руль в растерянности. Сошёл с велосипеда.

На участке стоял мешок, наполненный наполовину, и двое парней. Один был в голубой футболке местами в пятнах от мазута. Другой ‒ пониже ростом, в светлой майке с каким-то чудовищем впереди, во всю грудь и живот. Он ссыпал из ведра картошку. Клубни были крупными, ‒ Шилин заметил.

И у него занялось сердце ‒ такая картошка! Да они что, совсем что ли?!.

"Ну, я вас!.. ‒ взвился дед, и стал торопливо отвязывать от велосипеда лопату. ‒ Ну, бекарасы, сучьей расы!.."

Парни приостановили работу, завидев на дорожке человека. Он шёл на них с лопатой в руках, как в атаку. Тот, что ссыпал картошку, с чудовищем на груди, отвёл руку немного назад, держа ведро за дужку ‒ понятно, для замаха. Отчего и зверюга ужасный на майке широко и хищно ощерился. Второй подельник, бросив пройму мешка, отступил к своей лопате, воткнутой в землю. Оба не показались смущёнными, оробевшими. И тот, что подался к лопате, криво усмехнулся, похоже, вид щуплого, приземистого и седого человека его не испугал, а скорее даже насмешил своей воинственностью.

Они встали друг против друга ‒ двое и один ‒ и молчали.

Прошло секунд десять-пятнадцать. Но это было такое время, за которое Пал Палыча не раз окатило и холодной, и горячей волной.

Наконец дед выдавил из себя осипшим голосом:

‒ Ну, как картошка, ребята?

‒ Да ничо, копать можно.

‒ А это... мне можно?

Ребята оживились.

‒ А мы думали, ты хозяин!

‒ Не... Я так, ‒ и замигал глазом, зачесался, ‒ проходом, подкопать...

И тот, что стоял с ведром, тоже подмигнул, как подельнику. И зверь на нём как будто бы тоже расслабился, прикрыл оскал.

‒ Да, пожалуйста, ‒ сказал он, обернувшись на товарища, ‒ нам не жалко.

‒ А-а откуда, это, начинать? ‒ и, что самое удивительное, отчего-то спросил пониженным голосом, заговорщицки.

‒ Да где пристроишься.

Фу-у... Павел Павлович облегчённо вздохнул, прокашлялся. Смахнул с глаз слезу.

Ну, что же, раз драться не стал, надо по-другому как-то. Картошка-то не чья-то, своя, самим посажена и ухожена, выручать хоть что-то надо.

Дед осмотрелся. Парни копать начали недавно, только второй рядок распочали. Значит, ‒ раз, два, три... ‒ чтобы накопать два-три мешка, им понадобится шесть-семь рядков, прикидывал дед. А вдруг они замахнулись кулей на десять? Картошка-то, эвон какая! Что ни куст ‒ полведра. На целичке взращённая.

Тот, что вынимал её из лунки, заезжал в взрыхлённую землю растопыренными пальцами в перчатках, как вилами, и вынимал в пригоршнях гнездо ‒ клубни не помещались в них. Тут же отсеивал: мелкая ‒ обратно наземь, а крупная ‒ в ведро.

Ой-ёй! Так всю дачу перепашут. Оставят на зиму без картошки!..

Павел Павлович прошёл к седьмому рядку и воткнул в него лопату.

‒ Ребята, если я отсюда зачну? ‒ спросил он, с силой надавливая на заступ лопаты ногой. Словно утверждая границу, от которой, чувствовал, не в силах сдвинуться.

Пока находились в воинственном противостоянии, в голове мелькнула одна-единственная, как показалось, здравая мысль, и он последовал ей. По-другому ‒ значит, биться насмерть. Так они не уйдут. И кому здесь больше достанется ‒ это, и гадать не надо. На твоём же поле и закопают.

Теперь он был одержим другим, ‒ лишь бы они не заподозрили в нём хозяина дачи.

Парни на его вопрос оглянулись, оценивающе осмотрели отведённый им участок, прикинули, видимо, что будут иметь с него, и тот, что подкапывал, согласно кивнул: