Продавец имен

Анна Петровна ничего не заметила. Она проверяла телефоны у задних парт.

Адина опустила глаза в свою контрольную. Пусто. Ни одной решённой задачи. Только её имя на полях, прорвавшее бумагу.

Платить будешь. Каждый день.

Так сказал дед.

Звонок. Противный, дребезжащий.

— Сдаём, — скомандовала Анна Петровна. — Темиртасова, ты чего сидишь? Неси.

Адина встала. Ноги были ватные. Положила листок на стол. Пустой. Почти.

Анна Петровна взяла, мазнула взглядом.

— Темиртасова... это что?

Палец с красным маникюром ткнул в зачёркнутое имя.

— Я... я не знаю.

— “Не знаю” на контрольной не пишут, — Анна Петровна поджала губы. — Два. В четверти три. Я же говорила твоей матери.

Будет три. Мать знала будущее.

Адина пошла к двери. В спину ей летело:

— И дневник на стол!

— Забыла дома.

— Врёшь ведь, Темиртасова.

В коридоре её догнала Машка Сейтова. Отличница. Староста. Дочь завуча.

— Адин, — зашептала, оглядываясь. — А правда, что у тебя дед... ну... того?

Адина кивнула.

— Соболезную, — Машка помялась. — Слушай, а ты... ты правда пишешь? Славка сказал, ты ему записку какую-то страшную написала. Про поезд.

Новости в школе разносил ветер. Быстрее интернета.

— Пишу, — сказала Адина. И впервые за три дня это слово не царапнуло горло.

— Дай почитать? — у Машки загорелись глаза. — Пожалуйста. Я никому. Я же... я тоже пишу. Стихи. Только никому не показываю. Боятся засмеют.

Адина посмотрела на неё. На розовый ободок в волосах. На чистый дневник с пятёрками. На страх в глазах. Такой же, как у неё.

Имя — это цепь.

А если цепь разорвать?

— Приходи сегодня, — сказала Адина. — На Дружбы, 17. Квартира 43. После шести. Поминки у нас. Девять дней.

— На... на поминки? — Машка отшатнулась.

— После поминок, — уточнила Адина. — Часов в восемь. Принесёшь свои стихи. Я дам рассказ.

Машка кивнула, испуганно и жадно одновременно. И убежала.

Адина спустилась на первый этаж. У раздевалки толпились младшие классы. Галдели, дрались портфелями.

И вдруг — тишина.

Все замерли. Смотрели в окна.

Адина подошла. Прилипла к стеклу.

На школьном дворе стояла скорая. И милиция. Мигалка крутилась, но сирены не было.

На асфальте, у самой клумбы с чахлыми петуниями, лежал человек. Накрытый. Серой, казённой простынёй. Рядом валялся портфель. Раскрытый. Из него высыпались учебники и тетради.

Ветер трепал листок. Вариант контрольной. Номер 3.

Учителя бегали, отгоняли детей от окон.

— Отошли! Отошли все! Не смотрите!

Физрук дядя Коля кричал в телефон:

— Да, на 123 километре! Грузовой! Машинист пьяный был! Как? Откуда я знаю как! С рельсов сошёл!

Слава Ким стоял в толпе восьмиклассников. Белый как мел. Он не смотрел на асфальт. Он смотрел на Адину. Через стекло. Через весь коридор.

И в его глазах она прочитала своё имя.

Не “Писака”. Не “Темиртасова”.

Адина.

Рюкзак стал невыносимо тяжёлым. Тетрадь на дне жгла спину.

Дорого просишь, девочка-без-рая. Талант — это не деньги. Это боль.