Архив тринадцати: Дом, в котором никто не живет

Гектор Аккерман

Архив тринадцати: Дом, в котором никто не живет

Глава 9. Вторая ночь

28 мая 2000 года, понедельник, 17:45

Он шёл, и лес вокруг него молчал.

Не то чтобы деревья затаили дыхание — нет, они просто исчезли, стёрлись из восприятия. Осталась только дорога. Грязная, размытая дождём, уходящая вперёд, туда, где между стволами угадывался просвет. Ярослав не помнил, как оставил тело таксиста. Не помнил, как поднялся с земли. Не помнил, как сделал первый шаг.

Он просто шёл.

Ноги волочились, ботинки вязли в грязи, каждое движение давалось с таким трудом, будто он тащил на себе весь этот лес, всё это небо, всю эту тяжесть, которая навалилась на плечи за последние дни. Он шатался из стороны в сторону, как раненый зверь, который уже не верит, что сможет добраться до логова.

Рюкзак он прижимал к груди обеими руками, как ребёнка, как последнюю надежду. Внутри были документы. Записки. Дневник. Всё, что осталось от отца. Всё, что осталось от него самого.

Он не моргал. Глаза высохли, покраснели, но слёз не было. Только пустота. Только серая, бесконечная дорога впереди.

Погода начала портиться, когда он вышел на опушку.

Небо, бледное и безразличное, затянуло свинцовыми тучами. Они шли низко, почти касаясь верхушек сосен, и в их глубине вспыхивали молнии — белые и слепящие. Ветер налетел внезапно, рванул кроны, согнул молодые берёзы до самой земли. Лес зашумел, застонал, заскрипел — сотни голосов, слившихся в один предгрозовой хор.

Первые капли упали ему на лицо. Холодные, тяжёлые. Они падали на разбитую бровь, на рассечённую губу, на седой висок — и смешивались с кровью, стекали по щекам, как слёзы, которых он не мог выплакать.

Потом дождь хлынул стеной.

Ярослав остановился.

Вода залила глаза, залепила волосы, пропитала одежду за секунды. Куртка намокла, джинсы потяжелели. Он стоял, и дождь бил по нему, хлестал, омывал, смывал грязь, кровь, следы сегодняшней аварии.

Он закрыл глаза. Поднял лицо к небу.

«Пусть льёт. Пусть смоет всё. Пусть унесёт с собой эти лица, эти голоса, этот страх, который въелся под кожу, в кости, в самую душу. Пусть превратит его в пустое место. Пусть убьёт его здесь, под этим дождём, чтобы не нужно было больше идти, не нужно было бояться, не нужно было помнить.» - мелькало в его голове.

Гром грянул над самой головой — резко, оглушительно. Звук ударил по ушам, отозвался в груди, заставил сердце пропустить удар.

Ярослав открыл глаза.

Он был жив. Всё ещё жив.

Дождь не стихал, когда он дошёл до деревни. Три дома на холме стояли мокрые, чёрные, с потёками на стенах. Чёрный дом смотрел на него пустыми окнами, и в этих стёклах отражались молнии.

Ярослав не пошёл туда. Не сейчас.

Он свернул к двухэтажному дому — тому, где жила семья Кравцовых. Он сел под навес на ступеньку, сбросил рюкзак, прислонился спиной к косяку. Достал последнюю банку тушёнки, открыл дрожащими пальцами, ел прямо из жести, не чувствуя вкуса. Мясо было холодным, жир застыл белыми хлопьями, но он жевал, глотал, давился, но заставлял себя. Единственное, что доставило ему удовольствие — это вода, которую он жадно пил из бутылки.

Сигарета промокла, но он всё равно закурил — чиркнул зажигалкой раз, другой, третий, пока табак не зашипел. Глубоко затянулся, и дым смешался с дождевой сыростью и с запахом мокрой древесины.

Дождь не стихал. Он шумел, барабанил по крыше, по листьям, по земле. Гром раскатывался где-то над лесом, и молнии высвечивали деревню белым, мёртвым светом.

Ярослав сидел, смотрел в одну точку и не думал ни о чём.

— Ты неважно выглядишь.

Голос прозвучал за спиной — знакомый, детский, без интонаций.

Ярослав не вздрогнул. Не обернулся. Только медленно повернул голову.

Гоша сидел рядом, на той же ступеньке, обнимая колени. Подбородок упирался в колени, глаза — холодные, не моргающие — смотрели куда-то вперёд, сквозь дождь, сквозь дома, сквозь весь этот мир.

— Дом совсем тебя вымотал, — продолжал мальчик. — Но ты до сих пор держишься. Он играет с тобой. Ты ему нравишься.

Ярослав выдохнул дым. Горький, как всё, что с ним случилось.

— Знаешь, малой, многое произошло, — сказал он тихо. — Не знаю, справлюсь ли со всем этим. Сколько ещё должно умереть? Сколько ему нужно жертв? Я устал… Не понимаю, что делать дальше.

Гоша повернул к нему голову. Движение было плавным, неестественным — как у куклы, которую повернули на оси.

— Тогда закончи это, — сказал он. — Очисти всё тут. Похорони все воспоминания здесь.

Ярослав нервно усмехнулся.

— Закончить? Закончить — это как? Ты шутишь? Этот проклятый дом быстрее покончит со мной и со всеми в округе. Похоже, и я тут сгину… Нет ни малейшей надежды вырваться отсюда. Он достанет меня даже за сотню километров.

Гоша снова уставился в пустоту. Дождь шумел. Гром ворчал где-то вдали.

— Сожги всё тут, — сказал мальчик ровно. — Только огонь очистит это место.

Ярослав истерически рассмеялся — сухо, надрывно.

— Сжечь?! Да этого подонка пламя не берёт! Я уже убедился в этом… — Он затянулся, закашлялся. — Послушай, малой, иди-ка ты отсюда. И не появляйся больше. Может, встретимся ещё… по ту сторону.

— Дурак ты, — Гоша не повысил голоса, но в его ровных словах прозвучало что-то похожее на усталость. — Его не берёт. А дом — живой. Он же от него и питается.

Ярослав застыл, потом начал тихо смеяться, но смех этот перерос в озарение.

Он резко обернулся к мальчику.

Но Гоши уже не было. Только мокрые доски крыльца, только дождь, только пустота.

— Дом живой… — повторил Ярослав. — Питается от него…

Он встал. Похлопал себя по щекам — мокрым, холодным, живым.

— Соберись. Соберись, чёрт тебя дери!

Закинул рюкзак на плечо, поправил лямки и зашагал к чёрному дому. Он был зол и уверен в том, что нужно сделать.

Дождь не собирался заканчиваться. Небо будто оплакивало всех, кто когда-либо ступал на эту землю, кто входил в этот дом, кто не вышел обратно. Вода текла по лицу Ярослава, и он не вытирал её — пусть.

Он поднялся на крыльцо чёрного дома. Дверь была закрыта. Он не стал её толкать. Размахнулся и ударил ногой — дверь распахнулась с треском, ударилась о стену.

— Блядский дом! — закричал он, входя внутрь. — Сука!

Схватил первый попавшийся стул — тот самый, за которым он ужинал, — и швырнул в стену. Стул разлетелся на щепки.

— Выходи, гандон! Давай! Возьми меня! Забери как всех! Ну?!

Он опрокинул шкаф, стоящий у стены, всё с грохотом полетело вниз. Перевернул табуретку. Пнул валявшуюся на полу банку — та с грохотом укатилась в угол. Тяжело дыша, обвёл комнату безумным взглядом.

— Чёрт конченный!

Руки дрожали, дыхание сбивалось, перед глазами всё плыло — то ли от усталости, то ли от ярости, то ли от того, что и то и другое слилось в одну, вязкую массу.

— Успокойся, — сказал он себе. — Успокойся.

Сжал кулаки, впился ногтями в ладони. Боль отрезвила.

Он встал. Вышел на крыльцо. Достал сигарету — тоже мокрую, но всё ещё пригодную. Закурил.

Дым смешался с дождём. Ярослав смотрел на лес, на мокрые кроны, на чёрное небо, в котором больше не было молний.

— Поджечь дом… — пробормотал он. — Надо, чтобы вспыхнуло быстро и необратимо. Где тут, в опустевшем месте, найти горючую смесь?

Он затянулся, выпустил дым.

— Надо осмотреть соседние дома.

Ярослав затушил окурок о подошву и пошёл к дому, где он нашёл записку девочки Даши, тому, что стоял ближе к лесу, запертый изнутри, но с обвалившейся задней стеной.

Пролез через щель между брёвнами — теперь это было легче, он привык. Внутри было сумрачно, пахло сыростью и деревом.

Он подошёл к столу. Керосиновая лампа стояла на том же месте, рядом — кружка с водой. Он потряс лампу — внутри булькнуло.

— Есть керосин, — сказал он вслух.

Включил фонарик — батарейки, купленные в магазине, ещё держали заряд. Луч выхватил из темноты углы, стены. В маленьких сенях он увидел канистру. Небольшую, литров на пять, серую, с потёртой этикеткой. Он подошёл, поднял — почти полная. Открутил крышку, понюхал. Керосин. Надежда, что он сможет со всем этим разобраться, теплилась внутри.

— Бинго.

Он взял канистру, вышел из дома — на этот раз через дверь, которую открыл изнутри.

Дождь почти кончился. Только мелкая морось висела в воздухе, и тучи на западе начинали расходиться, открывая бледное, предзакатное небо.

Ярослав подошёл к чёрному дому. И замер.

Окна светились.

Жёлтым, тусклым, зловещим светом — как свечи изнутри, как лампады в склепе. Он горел ровно, спокойно, приглашающе.

Ярослав зажмурился. Потряс головой. Открыл глаза.

Свет погас. Окна снова были чёрными, пустыми, мёртвыми.

— Наваждение, — прошептал он. — Всё наваждение.

Он зажал канистру в руке, толкнул дверь и вошёл.

Внутри было темно. Он поставил канистру на стол, рядом — керосиновую лампу. Нашарил на печке старый коробок спичек — почти пустой, но несколько штук осталось. Чиркнул, поднёс к лампе. Фитиль схватился не сразу, но потом пламя разгорелось ровным светом.

Он сел за стол, развалившись на стуле — единственном, который не сломал в припадке ярости. Откинулся на спинку, положил ноги на стол. Вся его поза выражала вызов, пренебрежение, насмешку.

— Ну? — сказал он в пустоту. — Я здесь. Чего ждёшь?

Дом молчал.

Тишина была плотной, вязкой. Только керосиновая лампа потрескивала, и где-то далеко, за стенами, капала вода с крыши.

Они выжидали.

Он не заметил, как закрыл глаза. Усталость навалилась мгновенно — как мешок с песком, как тонна земли. Он провалился в сон, не видя снов, не чувствуя времени.

Что-то разбудило его. Не звук — отсутствие звука. Тишина стала другой — не выжидательной, а затаившейся, как хищник перед прыжком. Керосиновая лампа догорала — фитиль чадил, пламя едва теплилось, но этого тусклого света хватало, чтобы видеть комнату.

За окнами было черно. Ночь.

Ярослав достал из рюкзака фонарик. Включил. Луч упёрся в противоположную стену, в дверь, ведущую в ту самую комнату — где убили Строгалева. Он поставил фонарь на подоконник, направив свет на дверь.

И тогда он заметил фигуру в углу.

На перевёрнутом шкафу сидел таксист. Окровавленный, бледный, с неестественно повернутой головой. Глаза его были открыты — мутные, осуждающие, мёртвые.

Ярослав не закричал. Не дёрнулся. Только сердце пропустило удар, а потом забилось где-то в горле.

— Журналист, — заговорил таксист. Голос был хриплым, прерывистым. — Видишь, что ты со мной сделал? А ведь меня дома ждут. Жена ждёт. Тело моё там до сих пор лежит… в грязи. Хорошо хоть дождь пошёл, а то вороны бы всего меня склевали.

Ярослав сглотнул. Горло пересохло, во рту — привкус крови и страха.

— Прости, мужик, — сказал он, стараясь, чтобы голос не дрожал. — Прости… Но не ты за рулём был.

Таксист усмехнулся. Улыбка вышла кривой, кровавой — губы растянулись, обнажив сломанные зубы.

— Как это не я? А кто же тогда?

— Строгалев, — тихо ответил Ярослав.

Лицо таксиста на секунду застыло — в нём мелькнуло удивление, почти детское. А потом оно переменилось. Глаза сузились, голос стал злым, обвиняющим.

— Строгалев значит… Так если он был за рулём, тогда почему я мёртвый, а не он? А?!

— Он уже мёртвый, — сказал Ярослав.

— Ах он мёртвый! Мёртвый! Что ты мне тут брешешь, ублюдок!

Таксист дёрнулся вперёд — Ярослав отшатнулся, но тот не успел встать.

Из соседней комнаты раздались шаги.

Тяжёлые. Грузные. Знакомые до дрожи. Каждый шаг отдавался в груди, в висках, в каждой клетке. Шаги заполнили весь дом. Медленные и тягучие, кто-то снова демонстративно шёл к двери, показывая этим свое присутствие в доме.

Таксист замер. А потом засмеялся — истошно и дико.

— Слышишь?! — хрипел он, хихикая. — Слышишь?! Он уже тут! Сейчас он разберётся с тобой!

Дверь в комнату медленно, с протяжным скрипом, открылась.

В проёме стоял знакомый силуэт. Строгалев.

Он был таким же, как в прошлый раз — невысокий, сутулый, в тёмно-синем костюме в полоску. Лицо — серое, изрытое морщинами, с большим вытянутым носом и потрескавшимися губами. И улыбка — та самая, безумная, застывшая, обнажающая сколотые зубы с гнильцой.

Он смотрел на Ярослава. Не моргал. Просто смотрел — пустыми, бездонными глазами, в которых не было ничего, кроме голода.

Потом медленно повернулся к таксисту.

Тот перестал смеяться. Его лицо вытянулось, глаза расширились, в них загорелся ужас — первобытный, животный. Он попытался сползти со шкафа, но тело не слушалось — или не смело.

Строгалев подошёл к нему. Таксист съёжился, вжал голову в плечи, зашептал:

— Н… не… нет… нет…

Строгалев поднёс два пальца к его подбородку, заставил поднять голову. Посмотрел в глаза. Таксист дрожал мелкой дрожью, по его щекам текли слёзы.

Он схватил его за горло.

Пальцы сжались — и Ярослав услышал хруст. Позвонки ломались, как сухие ветки, как гнилые доски. Таксист захрипел, забился, но хватка была мёртвой.

Строгалев поднял его над полом — одной рукой, как тряпичную куклу. Таксист болтал ногами, царапал его руку, пытался ослабить хватку, но ничего не получалось. Его глаза вылезли из орбит, язык вывалился наружу.

Сладковатый запах заполнил комнату — густой, тошнотворный, от которого кружилась голова.

Строгалев второй рукой схватил таксиста за грудки. И потянул вниз.

Голова осталась в руке.

Хруст, треск, и тело рухнуло на пол — тяжёлое, безжизненное, из оторванной шеи хлынула чёрная, густая кровь. Обрубок позвоночника, как хвост, торчал из оторванной головы, на нём висели куски мяса. Кровь залила пол, залила ноги Строгалева, залила стены.

Ярослав смотрел на это, и тошнотворный ком подступил к горлу. Он сдержал рвоту, но с трудом — каждый вдох давался через силу, каждый удар сердца отдавался в висках.

Строгалев стоял с вытянутой рукой, в которой держал голову таксиста. Кровь капала на пол, образовывая чёрную лужу. Он смотрел в его застывшие глаза — и в этих глазах не было ни страха, ни боли, только пустота, отражавшая его собственную.

Потом он повернулся к Ярославу. Откинул голову в его сторону — та с глухим стуком покатилась по полу, остановившись почти у ног журналиста, глядя на него мёртвыми глазами.

Ярослав сидел в оцепенении. Не мог пошевелиться. Не мог дышать. Он смотрел на оторванную голову и понимал, что может стать следующим. Или хуже — может остаться здесь навсегда.

Но что-то щёлкнуло внутри. Страх отступил — или превратился во что-то другое. В ярость. В отчаяние. В бешенство загнанного зверя, которому нечего терять.

Схватил канистру с керосином, открутил крышку. Вскочил. Рванул стол, на котором стояла керосиновая лампа — стол опрокинулся, лампа упала на пол, колба разбилась вдребезги, керосин разлился по дереву.

Пламя вспыхнуло — жёлтое, жадное, живое. Оно лизнуло доски, побежало по лужице керосина, но тут же потухло — слишком мало горючего. Только дым и запах гари.

Ярослав поднял канистру.

— Ну давай, козлина! — закричал он. — Давай, сука паршивая! Нападай! Я сожгу тут всё нахер, к чертям!

Он плеснул керосином в сторону убийцы. Жидкость растеклась повсюду, попала под ноги Ярослава. Она впитывалась в дерево, пахла остро, химически.

Строгалев не двигался. Стоял в луже чёрной крови, и смотрел на Ярослава.

Они смотрели друг на друга — живой и мёртвый, жертва и палач.

Спички были в руке Ярослава.

— Ну?! — крикнул он. — Чего ждёшь?!

Строгалев сделал шаг вперёд. Медленно, грузно, но теперь Ярослав не отступал. Он стоял на месте, сжимая спичечный коробок, и смотрел прямо в эти пустые, голодные глаза.

— Я не боюсь тебя, — сказал он. — Понял? Не боюсь.

Строгалев остановился. Улыбка стала шире — неестественно, до ушей, до хруста в челюстях.

Ярослав чиркнул спичкой.

Пламя вспыхнуло — маленькое, оранжевое, дрожащее. Оно осветило его лицо, его седой висок, его разбитую бровь, его глаза — безумные, уставшие, но не сломленные.

Он знал: если бросит спичку сейчас, дом вспыхнет, но он сам не успеет выбежать. Нужно, чтобы Строгалев сделал шаг — тогда можно будет отступить, поджечь и захлопнуть дверь. Или… или не нужно. Может, сгореть здесь — единственный способ закончить это.

Они стояли друг напротив друга. Огонь на кончике спички. Керосин под ногами. И вся тьма, которая копилась здесь годами, между ними.

Кто первый сделает ход?

Ночь только начиналась. И где-то в темноте, за стенами дома, запели цикады — сотни, тысячи голосов, слившихся в один тоскливый, предсмертный хор.