Регион деятельности

– Да здесь поешьте – и всё. Зачем туда?

– Я хочу в номере. Везде разрешают.

– Ну, я не знаю… – На лице женщины изобразилось смятение.

– Поверьте, посуду я не украду. Завтра принесу на завтрак.

Разрешила с величайшим трудом и внутренней борьбой.

Около двери номера Сергей Игоревич остановился – вдруг возникло желание взять и отказаться от посиделок. То ли эта борьба с официанткой отняла остатки сил, то ли легкое опьянение сменилось тяжестью. Прямо придавило, тарелки с салатом и отбивной котлетой показались булыжниками… «Устал… завтра снова в самолет… извините…»

«И кем я для этих людей останусь? Приезжал, мол, из Москвы один, и, как все москвичи, с закидонами. Накупил еды, выпивки, а потом отказался сидеть, спрятался в комнате».

Директор Дома памяти резала кривым охотничьим ножом колбасу; Сергей Игоревич невольно на нее засмотрелся. Сейчас, без очков, в легкой светлой блузке, она казалась совсем юной, свежей, щеки после прогулки по морозцу были ярко-розовыми, глаза улыбались.

– Так, – хлопнул ладонями, будто полиэтиленовый пакет лопнул, Дмитрий Абрамович, – надо срочно по двадцать грамм. Колю не будем ждать – он и трезвый, как бы слегка датый всегда, так что нам надо ему соответствовать. Но он… как это… адекватный, вы его, Сергей Игоревич, не бойтесь.

– Вы уже предупреждали.

– А, ну да. – Великан, посвистывая легкими, сорвал фольгу с горлышка, отвинтил крышку, налил в стаканчики действительно граммов по двадцать.

Когда чокались, Сергей Игоревич взглянул на женщину, та ответила какой-то смущенной и в то же время ободряющей улыбкой. Выпили.

– То, что вопросов не задавали, вы не обижайтесь. Люди здесь не очень коммуникабельные. Но между собой еще долго будут обсуждать, вспоминать.

Дмитрий Абрамович поддержал:

– Да-да, скромные больно. Некоторые и нахамить могут, но от скромности.

– Но ведь пожилые люди другие, – сказала Елена Юрьевна. – Шестидесятники…

– А где они? По домам сидят, больные и плюнувшие на всё. Тут, знаю, их звали, звали, и толку-то…

– Да, это правда – шестидесятники уходят. Молодежь в соцсетях. Там дружат, такие послания шлют друг другу, а в реальности встретятся – и молчат.

– А вы, Елена Юрьевна, – сказал Сергей Игоревич, – себя к молодежи не относите?

Она махнула глазами на него и усмехнулась:

– Я в свои двадцать восемь себя иногда динозавром чувствую.

«Двадцать восемь», – отметил Сергей Игоревич, и в груди стало как-то сладостно и грустно.

Дмитрий Абрамович поднял бутылку:

– Предлагаю за молодежь. Чтоб о важном, когда встречается, не забывала. А то действительно род человеческий из-за компьютеров вымрет.

– Может, не будем торопиться? Колю дождемся.

– Ничего-ничего, он не обидится.

Выпили. Стали закусывать.

– Что там Москва? – спросил великан явно для поддержания разговора. – Пульсирует?

– Хм, пульсирует. И пульс все учащеннее… Иногда страшно становится – кажется, сейчас как лопнет. Или провалится… Москва ведь, по существу, на пустоте стоит – сплошные туннели, подземные сооружения. Не так давно сваи заколачивали и пробили перекрытие туннеля метро. И это не первый случай… Жутковато, конечно. – Сергей Игоревич почувствовал, что разоткровенничался, и кашлянул.

– Да, такие города – эт аномалия. Одно дело, какой-нибудь Сингапур, где, кроме столицы, и жить негде, земли попросту нету, а другое дело – мы… Сгрудились и давимся… Ну, я обобщенно… Я бы столицу каждые десять лет менял. Сначала, например, в Томск, потом – в Иркутск, потом – в Курск куда-нибудь.

– Но Москва – это ведь символ, – заметила Елена Юрьевна.

– Пускай и будет символом. Какой-нибудь духовной столицей. Как Питер – культурная. Правильно? А администрацию – отдельно.

Сергей Игоревич сказал:

– Страна разорится дворцы для думы строить, министерств, резиденций…

– А пускай имеющееся приспосабливают. Везде ведь остались обкомы, горкомы.

– Вы идеалист, Дмитрий Абрамович.

Постучали в дверь.

– Открыто! – гаркнул великан так, что номер вздрогнул.

Вошел парень, именно парень – лет сорока. Истертые, почти уже продырявившиеся джинсы, куртка, перешитая из шинели; снял скандинавскую шапочку, и оказался с седоватыми волосами до плеч, но почти лысой макушкой. За плечами, как ружье в чехле, гитара.

– О, вот и Коляныч! – встал навстречу Дмитрий Абрамович. – Здоров, друг!

– Здравствуй! – сказала и Елена Юрьевна и тоже поднялась.

Парень недовольно или стыдливо бурчал что-то в ответ… Его познакомили с Сергеем Игоревичем.

– Что ж, вот все и в сборе. Весь актив. Надо это отметить возлиянием… – И под бульки коньяка в стаканчики великан спрашивал: – Как, Коляныч, жизнь? Чего нового сотворил?

– Так… – Парень сморщился; показалось, что сейчас добавит: «ничего стоящего», но он добавил другое: – Песен штук двадцать написал. Такие… Самому удивительно. Кого-то кризис среднего возраста импотентом делает, ну, морально, душевно, а меня прямо поперло.

«Действительно, как бы датый», – вспомнил предупреждение великана-краеведа Сергей Игоревич.

– Чего ж, продемонстрируй, Коляныч.

– А удобно? Они такие… откровенные.

– Разве это плохо? – спросил Сергей Игоревич. – Откровенное, по идее, должно быть самым сильным.

– Н-ну, наверно… – И, ободренный этим замечанием, Коля скоренько проглотил коньяк, достал гитару, потрогал струны. – Вроде строит… Сначала – «Экзистенциальный блюз». О человеке, который растерялся в этих нынешних политических делах… Ну, короче, сами поймете.

Он стал играть хоть и корявенький, хроменький, но действительно блюз, а затем запел гнусоватым и жалобным голосом:

Старый я,Никчемный я дурак —Ориентиров нет,В башке гнилой сквозняк.А вокруг кипят,Требуют вставать,Либеру давить,Почву уплотнять.Если не встаешь,Могут объявить:Из другой ты расы,Нам с таким не жить.И куда тогдаМне, блин, дураку?Ведь без почвы яВыжить не смогу.

Коля сделал пальцами левой руки какой-то сложный переход и проныл, судя по всему, припев:

Это не песня – это плач,Попытка объяснить душевный срач.Я не пою, я скулю,Мукой сокровенной тихонечко блюю-у.

Затем – не очень выразительное на акустической шестиструнке соло, второй куплет, из которого утомившийся слушать Сергей Игоревич уловил вот это:

Никак не научусь любитьИ красных, и царя,И не способен веритьИ в коммунизм, и в Бога я.Нужное восславлятьТоже не могу.Что же делать мне,Такому дураку?..

– В коммунизм, Коля, – сказал Дмитрий Абрамович, наливая в стакашки уже граммов по семьдесят, – не верить надо. Его строить надо… А вообще – молодец. Продрала песня. Близка мне, хоть либералов я любить не могу.

– Я тоже их не очень-то. Но тут про другое.

– Ну да, ну да… Молодец, в общем. А вам как, Сергей Игорич?

Сергей Игоревич, не ожидавший услышать здесь подобной песни, по существу не нашелся что ответить. Выдавил нечто нейтральное:

– Смело, конечно… С ансамблем, наверное, еще сильнее бы получилось…

Коля осушил стаканчик в два громких глотка и покривился:

– Где его тут найти, ансамбль… Ансамбли до сих пор «Песняров» трынькают… Можно я еще одну, пока пыл не погас?

– Давай-давай, Коляныч…

На этот раз мелодия была жесткой, но динамичной, и слова вылетали из Колиного рта чаще, чем в предыдущей песне, этакими длинными очередями:

Болотная масса затопила страну,Учат жизни мертвые живых.На каждого вещает круглосуточный враг,Статической инерцией питаются мозги.Но если ты не слякоть – защищайся,Если ты не слякоть – нападай.Если ты не слякоть – защищайся!Если ты не слякоть – нападай!

Елена Юрьевна поднялась, достала из кармана куртки сигареты, приоткрыла створку стеклопакета. Щелкнула зажигалкой… За весь день Сергей Игоревич и не замечал, что она курит… По номеру разбежался свежий воздух с легкой примесью табачного дыма…

Закрывают небо прелые кулисы,Портреты паразитов на каждой стене,Разбойничьи законы задавили правду,Последних живых топят в говне.Но если ты не слякоть…

Сергей Игоревич залюбовался изогнувшейся у окна, старающейся выдувать дым в щель рамы молодой женщиной… Голос певца уплыл, как радиоволна в слабом приемнике… Подойти, обнять за талию, провести губами по ее розоватой щеке. Прижать к себе, одинокую сейчас и, кажется, не очень-то счастливую.

– Зашиб-бись, Колямба! – рявкнул Дмитрий Абрамович. – Ух-х!.. Надо обмыть твою прям Болдинскую осень.

Елена Юрьевна вернулась за стол, лицо ее не выражало восторга. Приняла стаканчик, выпила на равных с остальными… «И ведь, кажется, не пьянеет», – удивился Сергей Игоревич и почувствовал: если проглотит еще три-четыре порции, начнет клевать носом.

– Коля, ты очень талантливый человек, я тебе это говорила тысячу раз, – начала директор Дома памяти таким тоном, что стало ясно, ее речь будет длинна и серьезна. – А сейчас воздержусь от похвал и скажу как лицо официальное, которое устраивает мероприятия… Николай, с такими песнями и при сегодняшнем положении дел, а оно вряд ли изменится в ближайшие десятилетия, ты так и останешься один, будешь петь дома или в лучшем случае в таком вот кругу. Если бы ты был посредственностью – и слава богу. Но ты талантливый, храбрый, ищущий человек…

– Помню, как Коляныч на юбилее округа, давно уж, свои песни протеста запел, – встрял Дмитрий Абрамович. – Чуть ведь со сцены не сбросили. Я встал стеной: пускай, говорю, допоет, а потом делайте что хотите.

Коля покачал головой:

– В две тысячи третьем это было, еще при прежнем губере. С тех пор моего имени слышать не хотят, отовсюду вычеркивают.

– И будут вычеркивать, Николай. Будут вычеркивать! И я не могу тебе помочь. Я хоть и имею свободу, но должна согласовывать… И тебе надо ехать или в Питер, или в Москву, или же…

– Там тоже – попса, говнорок.

– Ну, наверное, – согласилась Елена Юрьевна. – Но я не договорила… Или, если ехать некуда, то, извини, конечно… и не считай меня конформисткой какой-нибудь… Или – писать другое.

– Х-хе! – болезненно усмехнулся Коля. – Не получается, Лен… Не получается.

– Так легче всего говорить. Неужели тебя не интересует тема, скажем, любви? Или природа. На крайний случай хипповское что-нибудь – поляны, «а вокруг такая тишина»… Сейчас не девяностые и даже не нулевые, когда «трехцветные кулисы», «камуфляжная масса» воспринимались на ура. Теперь за это при желании и срок дать могут. А припев вот этой второй песни можно рассматривать как призыв к насильственному изменению…

– Это из статьи Махно цитата, издано не так давно… легально, – словно оправдываясь, отозвался Коля.

– И что? Наверняка мы скоро увидим, как книги Махно да и более безобидных включат в список экстремистской литературы… Я как-то заглянула в Интернете в этот список – конца и края у него нет…

Елена Юрьевна разволновалась, и Сергей Игоревич, как бы успокаивая, положил ей руку на плечо, погладил, слегка сжал. Мол, успокойтесь… Она не отстранилась, а наоборот, к его удивлению, на сантиметр-другой подалась к нему.

– Я не хочу спорить, – заговорил Сергей Игоревич, хотя минуту назад решил не ввязываться в этот скользковатый разговор, – и Елена… Можно без отчества?

– Да пожалуйста! Сама хотела предложить…

– …И Елена права – ваш путь, Николай, драматичный и рискованный. Но, с другой стороны, везде, при любых режимах, есть, должен быть – андеграунд. Должны быть диссиденты, инакомыслие… Если их не будет – общество совершенно закостенеет, в нем отомрут все нервные окончания. Достаточно легкого удара – и все развалится, как кусок сухого коралла… Так, извините, я немного запутался в метафорах… Предлагаю выпить за смелость!

Тост приняли единодушно, и даже Елена, от которой Сергей Игоревич и зачем-то хотел, и боялся возражений, присоединилась вполне искренне.

Выпили, и как-то разом нарытые хмелем Дмитрий Абрамович и Коля заговорили между собой. Заговорили горячо, с болью. Сергей Игоревич не хотел вслушиваться, а сбоку разглядывал Елену. Она же с сочувствующей улыбкой наблюдала за говорившими…

Рука Сергея Игоревича поднялась со спинки ее стула и легла ей на шею под волосы. Кожа оказалась очень горячей и гладкой… Елена замерла и, не поворачиваясь к нему, ждала. Он был уверен, чувствовал через кожу, через какие-то токи, бегущие по руке, по воздуху, – ждала дальнейшего.

Сергей Игоревич накренился к ней – именно накренился всем туловищем – и сказал тихо в спрятанное за волосами ухо:

– Пойдем ко мне.

И сразу услышал твердое и довольно громкое:

– Да.

Сначала даже не понял, что это ответ, а не подтверждение каких-то слов горячившихся за столом напротив. Понял, внутри задрожало, задергалось; номер качнулся, поплыл, но сразу вернулся на место.

– Выходи первым, – сказала Елена, – я через пять минут.

– Да, хорошо… Двадцать первый номер.

Она кивнула. Он убрал руку с горячей шеи, внутренне собрался и встал твердо, как трезвый. Без спешки вышел в коридор, мягко прикрыл дверь.

Пошагал было к своему номеру, но остановился. Прислонился к стене. Резко ослабел, особенно ноги… Скорая близость с женщиной, о существовании которой еще утром не догадывался, волновала, возбуждала чуть не до потери сознания.

– Потеря сознания… Зря напился…

Эти слова, сказанные вслух, слегка успокоили. Надо сполоснуть лицо холодной водой, и все будет нормально.

* * *

Удачно попал ключом в щель двери, открыл, ключ вынул и вставил с внутренней стороны.

Метнулся в ванную, умыл лицо, шею. Стал было расстегивать брюки, чтоб помочиться, но вспомнил: в одной книге, кажется, у Лимонова, прочитал – если хочешь долгого секса, лучше иметь полный мочевой пузырь. И не стал…

В номере был порядок; завис над кроватью, решая, снять покрывало или оставить… Пусть пока так.

Стук в дверь. Сергей Игоревич успел зажечь светильник и выключить лампу на потолке и побежал открывать.

Она вошла со спокойной улыбкой. Словно просто в гости… Закрыл дверь, провернул ключ и обнял. Так, обняв, повел из тесной прихожей в комнату. Стал целовать.

Упругие щеки, круглый подбородок, подушечки губ. Губы приоткрылись, и он всунул за них язык. Ее язык встретил его там и стал с ним играть… А его руки мяли ее крепкую спину, перинку зада…

Она отстранилась, отступила на шаг, и Сергей Игоревич обмер от страха, что сделал что-то не то, не так и сейчас она уйдет. Посмеется, как взрослая над мальчиком-колокольчиком или, вернее, как юная над похотливым стариканом, развернется и исчезнет. И оставит здесь его одного.

Но она не ушла. Отстранилась, чтобы раздеться. Быстро, по-деловому расстегнула блузку и следом, без церемоний и игры, черный лифчик.

Грудь была небольшая, но… «Основательная», – будто кто со стороны подсказал. Два холма с пологими подъемами начинались чуть ниже ключиц. На вершинах – широкие розовые круги и штырьки сосков. Они смотрели на него, на мужчину, уверенно и надежно.

«Хорошо, что такие, – подумал Сергей Игоревич, стараясь проглотить твердую то ли от волнения, то ли от коньяка слюну, – хорошо, при беге не скачут…» И отметил, как это красиво – женщина с голым торсом и в джинсах, пусть и в таких, походных…

Она взглядом спросила: «А ты?» – и он стал скорее стягивать с себя свое – то, что вчера днем, после душа, выдала ему жена.

Несколько секунд понаблюдав за ним, в чем-то, видимо, убедившись, Елена расстегнула ремень на джинсах… Когда повернулась спиной, он увидел на ее трусах стрелку – сантиметр светлой кожи в окружении фиолетовой ткани, – и почему-то этот сантиметр заставил задрожать от желания.

Схватился за резинку ее трусов и спустил к коленям. Легко толкнул на кровать, и женщина послушно уперлась локтями в матрас.

С приятным усилием втиснулся во влажное, тоже раскаленное. Женщина отозвалась движением навстречу и тонким, беззащитно-покорным и словно благодарным стоном…

Однажды в давней экспедиции Сергей Игоревич видел, как пес задавил кошку… Пес бежал по деревенской улице, а на высоком, под два метра, заборе сидела кошка. Гладенькая, чистая, явно не бродячая.

Пес заметил ее и без лая, а с каким-то нутряным рыком бросился вверх. Не допрыгнул раз, другой; кошка с презрительной «улыбкой» наблюдала. Не соскочила во двор, даже не вздыбила спину, шипя. Спокойно сидела и наблюдала.

Но пес зацепил ее лапу зубами и сбросил с забора.

Еще в воздухе кошка метнулась прочь, стараясь упасть как можно дальше от врага, чтобы, пока он разворачивается, убежать. Может, снова вскочить на забор или юркнуть в крапиву… Не удалось. Пес умело сдавил ей горло зубами. И кошка негромко, но как-то пронзительно, вот так же беззащитно-покорно и словно благодарно простонала.

Сергей Игоревич подумал тогда: «Как девственница». А теперь, услышав стон Елены, вспомнил ту кошку…

Кожа была настолько гладкой, что ладони соскальзывали с ложбинок между бедрами и пахом. Он положил руки на ее плечи. Тугие, без косточек. Задвигал тазом сильнее, резче. Женщина тоже двигалась, но не от его толчков, а сама. Сначала не попадала в заданный им ритм, и было некомфортно, будто бежишь и спотыкаешься. Но вот подстроилась, созданный природой двигатель заработал.

«Как хорошо», – с детским, что ли, удивлением подумал Сергей Игоревич. Закрыл глаза.

Казалось, это можно продолжать бесконечно. Сжимай крепкие плечи и бей в горячее, влажное тем, что у каждого народа Земли имеет десятки названий. Самое точное название на русском языке почему-то считается страшным ругательством, таким страшным, что Институт русского языка специальным постановлением изъял это слово из оборота.

«О чем я думаю? – ужаснулся Сергей Игоревич. – О чем? Зачем?»

Отпустил Елену и слегка толкнул на кровать. Она легла на спину, сбросила болтавшиеся на щиколотках трусы. И он, раздевшись до конца, отпихнув подальше комок из брюк, семейников в цветочек, майки, лег на удобную, удобней любой перины, женщину. Снова сравнил себя и ее с мотором – две части двигателя, соединенные поршнем и цилиндром… Идеальная конструкция, и они будто отрегулированы кем-то, чем-то, подогнаны друг к другу…

Кажется, в одной из книг все того же Лимонова высказано недоумение: по телевизору показывают сплошные убийства, там льется кровь, трещат выстрелы, и это большинством воспринимается как норма, никто особо не протестует, а если покажут соитие мужчины и женщины – сразу поток возмущения. Это, конечно, абсурд.

Ныла рассохшимися деревяшками гостиничная кровать. Некоторое время Сергей Игоревич пытался не обращать внимания, но не выдержал. Приподнял оказавшуюся необыкновенно легкой – или это он был сейчас такой сильный? – женщину, прихватил правой рукой и бросил на пол покрывало с одеялом. Уложил на них Елену.

Отметил еще одно – после выпитого и съеденного, после целого дня дел они были гибкими, свежими, неутомимыми. Били друг друга лобками, пытаясь глубже друг в друга войти, мяли друг другу плечи, бока, спины, ягодицы… Остановиться их заставил лишь стук в дверь.

– Есть кто? – пробасил великан-краевед.

Сергей Игоревич опустился на Елену, поцеловал ее за ухом. Она погладила его спину…

– Э-эй!

– Да спит, или гулять ушли, – отозвался Коля. – Пойдем, Абрамыч, еще спою. У меня такая есть…

– Ну, нехорошо же. – В голосе Дмитрия Абрамовича послышались обида и вроде как ревность. – Сидели вместе, и вдруг чик – исчезли. Нельзя так…

– Да ладно, пойдем.

– Пойде-ом…

Сергей Игоревич выждал долгие полминуты и возобновил толчки.

Когда он чувствовал, что семя, созрев, вскипев, готово вырваться, менял позу. Женщина понимала его без слов, кажется, по первому его движению.

В конце концов не выдержал… Череда взрывов. Сильных, как в юности, как в первые разы… Голова опустела, словно исчезла. И короткое, но сладостное, необыкновенно приятное ощущение невесомости…

Сергей Игоревич, весь в поту, но не липком и терпком, а похожем на сок или масло, легко скатился на покрывало. Смотрел, как по потолку медленно плывут какие-то тени, похожие на пар.

Усталости не было, опьянения не чувствовалось, спать не хотелось. Сейчас ничего не хотелось. Только вот так полежать и потом повторить… Да и это было не желанием, а чем-то другим, не облеченным в мысль. Инстинктом, что ли… Так, наверное, выжидает зверь-самец, перед тем как снова покрыть самку…

Самка, женщина, поднялась, пошуршала одеждой, прошла к окну. Приоткрыла створку, щелкнула зажигалкой. Сергей Игоревич наблюдал за ней, нетонкой, но стройной, удивительно пропорциональной. Линии тела, будто просящиеся, чтобы их запечатлели. Ведь они не навсегда… Недаром художники так любят рисовать женщин, сидящих на подоконнике, облокотившихся на подоконник…

«Хм, – усмехнулся про себя этой банальщине Сергей Игоревич и вернулся в реальность, то есть вернулся к способности думать, и тут же мысли, вернее, вопросы, посыпались, как горох из дырявого пакета, застучали по мозгу: – Откуда она взялась? Почему так легко согласилась? Давно следит за мной, влюблена? Что теперь?» С другими женщинами было иначе, а здесь… Как-то слишком спонтанно получилось, и очень искренне…

Стало тревожно, и то предчеловеческое счастье совокупления скукожилось, покатилось прочь под пинками этих чертовых мыслей.

Сергей Игоревич вскочил, как был, не кутаясь в одеяло, но заставляя себя не стесняться брюшка, густых волос на лобке, худых по сравнению с туловищем ног, пошел к окну. По пути глянул в лежащий на столе мобильник. Дисплей показывал «02: 14». Значит, занимались часа три…

Вынул без спросу из пачки сигарету, закурил. Вообще-то, давным-давно бросил, но иногда случались моменты, когда тянуло.

Стоял, касаясь своим бедром бедра женщины, втягивал в себя дым и выдувал в щель приоткрытой рамы. Дым не улетал на улицу, а, круто разворачиваясь, возвращался в комнату. Холодный воздух ровно бил в лицо, грудь, живот, но сейчас Сергей Игоревич не боялся простудиться, был уверен почему-то, что не простудится.

Глянул на Елену и столкнулся с ее глазами. В них была ласка и благодарность. Без примеси разных человеческих сомнений, анализов, взвешиваний, оценок. И ему снова стало легко и свободно.

Он улыбнулся, и женщина улыбнулась. Он перевел взгляд в окно. Там, за ним, была маленькая площадь, точнее, перекресток-кольцо. Мигали желтым светофоры, лежали на газонах худосочные, тусклые сугробы. Светили фонари. И ни одного человека, ни одной машины, ни одного горящего окна… Мертвая зима на улице, тоскливая ночь в квартирах, а здесь – два передыхающих существа…

«А ведь мы не сказали ни слова, как вышли из того номера, – щипнуло удивление, а следом стал мучить совсем бытовой вопрос: – Куда окурок деть?»

Елена, как бы отвечая, взяла и выщелкнула свой на улицу. И он сделал то же.

Закрыл раму, обнял женщину, слегка сдавил упругую кожу в руках, повел к лежанке на полу.

…Проснулся от бодрой мелодии будильника в телефоне. В первый момент тоже сделался бодрым, готовым к новому дню, но сразу нахлынуло вчерашнее, затеребило, и захотелось зарыться в тряпки, спрятаться от жизни, замереть надолго.

Мелодия не смолкала, пришлось открыть глаза, тянуться к телефону. И снова, как и ночью, опять сразу увидел глаза Елены. Они были рядом, сантиметрах в двадцати. Смотрели на него пристально, изучающе.

Сергей Игоревич выключил будильник и потянул Елену к себе. Она, не упираясь, напомнила:

– У тебя самолет. – Без сожаления и упрека. – А нам еще ехать…

Да, самолет. Судя по времени, торопиться пока не стоило, но на секс уже не хватало.

– Собираемся, да? – спросила Елена.

– Собираемся…

Она легко поднялась, постояла над ним, лежащим, такая высокая, точеная, поблескивающая кожей, будто действительно какая-то античная статуя из розоватого мрамора… Нет, не розоватого, но как назвать цвет здоровой женской кожи… Постояла, отошла и стала скрывать себя под одеждой. Эти трусы с дырочкой, черный лифчик без кружев, блузка, мешковатые походные джинсы, теплые носки, ботинки…

– Увидимся на завтраке?

– Да…

* * *

Выехали, по примерным расчетам, вовремя. Елена надела очки, и когда повела машину, стало заметно, что она действительно начальник – как-то слишком уверенно сидела за рулем, смотрела вперед.

Сергей Игоревич тоже уставился на дорогу. По салону кружили бодрые англоязычные песни. Не рок и не попса, а нечто такое – в стиле Фрэнка Синатры.

Молчали. Он ни о чем не спрашивал, не расспрашивал, и она тоже. И молчание не было тягостным.

Порой Сергея Игоревича начинала одолевать дремота, и он встряхивался, топорщился – дремать, когда женщина бодрствует, было нехорошо. Унизительно как-то. Терпел.

Не хотелось вспоминать, но само собой прокручивалось в голове то, что происходило ночью.

Сергей Игоревич положил ладонь на ляжку Елены, погладил, пополз выше, где было жарко, и, казалось, сквозь ткань пробивалась влага.

– Свернуть в лесок? – спросила Елена то ли шутливо, то ли пряча за шутливостью серьезность.

– А мы успеем?

– Не уверена.