Душа пацана

Вечером, сидя на пустом подоконнике в одной из будущих спален, он смотрел через грязное стекло на закат. Солнце садилось за голыми деревьями, окрашивая небо в оранжевый и розовый. В этом доме пока не было тепла, не было света, не было жизни. Но Алексей уже видел её. Видел стены, выкрашенные в спокойные, тёплые тона. Видел деревянные полы, по которым будет приятно ходить босиком. Видел лампы, льющие мягкий, уютный свет. Видел улыбку незнакомой ещё девушки, которая войдёт сюда и скажет: «Как здесь красиво». Он строил не просто стены. Он строил будущее. Сначала для кого-то, а потом, возможно, и для себя.

И впервые за долгое время он почувствовал себя не жертвой обстоятельств, а хозяином своей судьбы. Да, его предавали. Да, его увольняли. Да, над ним смеялись. Но всё это было там, в прошлом. А здесь и сейчас, на этом бетонном подоконнике, сидел человек, который мог изменить свою жизнь своими собственными руками. И он обязательно это сделает. Потому что надежда — это не просто ожидание чуда. Это работа. Трудная, каждодневная, иногда грязная. Но это та работа, которая превращает пустые мечты в настоящую, осязаемую реальность.

Уходя, он закрыл дверь на ключ и положил его в карман. Теперь у него был свой объект. Своя ответственность. И свой шанс.

Глава 3. Три кита

Работа в новом доме закипела ранней весной, когда воздух ещё был пропитан талой водой и запахом прелых прошлогодних листьев, но небо уже очистилось до звенящей, пронзительной голубизны. Алексей приходил на объект с первыми лучами солнца, открывал тяжёлую металлическую дверь своим ключом и вдыхал влажный, холодный запах бетона и штукатурки. Этот запах стал для него родным. Он означал начало. Он означал возможность.

Первые недели были катастрофически трудными. Теория, которую он помнил по институтским лекциям, разбивалась о суровую реальность. Штукатурка ложилась неровно, углы выходили кривыми, а грунтовка то и дело отслаивалась вместе со старым бетонным слоем. Алексей злился на себя, переделывал по нескольку раз, вытирал пот со лба и упрямо продолжал работу. Михалыч заходил по вечерам, осматривал фронт работ, хмурил седые брови и неизменно говорил одно и то же:

— Не спеши, Лёха. Штукатурка спешки не любит. Она, как баба, требует ласки и терпения. Ты с ней поговори, пойми её, тогда она тебе ответит взаимностью.

И Алексей разговаривал. Со стенами, с потолками, с капризной шпаклёвкой, которая то растекалась жидким киселём, то застывала каменной коркой. Он учился чувствовать материал кончиками пальцев. Учился понимать, когда раствору нужно дать настояться, а когда его пора наносить. Через месяц его движения стали уверенными и точными. Стены выравнивались идеально. Углы становились острыми, как лезвие ножа. Михалыч, зайдя как-то раз и проведя ладонью по свежевыровненной поверхности, удивлённо крякнул:

— Ну, брат, да ты талант. Я сорок лет кладу, а ты за месяц догнал. Это, знаешь, от Бога. Не каждому дано.

Похвала старого мастера была дороже любых денег. Алексей стоял посреди пустой комнаты, залитой вечерним солнцем, и чувствовал, как в груди разливается тепло. Его труд заметили. Его оценили. Это было новое, почти забытое чувство. Чувство, что ты не пустое место. Что ты что-то значишь в этом мире.

Деньги с нового объекта пошли хорошие. Заказчик, тот самый бизнесмен, заезжал раз в неделю и оставался доволен качеством. Он платил исправно, иногда даже давал аванс на материалы, не требуя отчётов и чеков. Это доверие Алексей ценил превыше всего. Он закупал краску, шпаклёвку, дерево для будущих полов — всё лучшее, что мог найти. Он не экономил. Он строил так, словно этот дом был его собственным. Словно здесь будут жить его собственные дети.

По вечерам, возвращаясь домой, он продолжал ухаживать за своим ростком. Финиковая пальма, которую он в шутку прозвал Зинаидой, окрепла и выбросила ещё несколько ярко-зелёных листьев. Алексей купил для неё настоящий глиняный горшок, пересадил и поставил на самое светлое место. Поливал, опрыскивал, даже разговаривал иногда. Это могло показаться смешным, но ему было всё равно. В этом растении он видел себя. Такого же упрямого, живучего, тянущегося к солнцу сквозь любые преграды. Зинаида отвечала ему бурным ростом.

В один из таких вечеров, когда он сидел на кухне и, размешивая сахар в кружке с чаем, смотрел на пальму, в дверь неожиданно постучали. Алексей вздрогнул. Он не ждал гостей. Да и некому было к нему ходить. Серёга исчез, другие знакомые давно забыли о его существовании. Он подошёл к двери, глянул в глазок и обмер.

На лестничной площадке стояла Лиза.

В первое мгновение он хотел сделать вид, что его нет дома. Просто затаиться и подождать, пока она уйдёт. Но она постучала снова — тихо, неуверенно, словно сама сомневалась, имеет ли право здесь находиться. И он открыл.

Она стояла перед ним и выглядела совсем не так, как в их последнюю встречу в кофейне. Не было яркого макияжа, не было задорной улыбки. Лицо осунувшееся, под глазами тени, волосы собраны в небрежный хвост. Она мяла в руках старенький клатч и смотрела куда-то в пол.

— Привет, Лёш, — тихо сказала она. — Можно войти? Я ненадолго.

Он молча отступил в сторону и пропустил её в коридор. Она прошла на кухню, села на край табуретки, не раздеваясь, и долго молчала. Алексей сел напротив. Внутри у него боролись два чувства: старая, забытая боль от предательства и что-то новое, ещё не осознанное. Спокойствие? Безразличие? Он сам не мог понять.

— Я знаю, что не имею права приходить, — начала Лиза, и голос её дрогнул. — После того, что случилось. После того, как я с тобой поступила. Я просто хотела сказать... я хотела извиниться. Искренне. Ты этого не заслужил. Ты был слишком хорошим. А я дура. Полная дура.

Она замолчала, глотая слёзы. Алексей смотрел на неё и вдруг понял, что та прежняя, жгучая обида ушла. Её больше не было. Осталась только лёгкая, почти прозрачная грусть. Как воспоминание о чём-то, что было очень давно и с кем-то другим.

— Я не держу зла, Лиза, — сказал он спокойно, и сам удивился тому, насколько искренне звучат эти слова. — Всё, что ни делается, всё к лучшему. Ты была частью моей жизни. Хорошей частью. А то, что случилось потом... это был твой выбор. Я его принял.

Она подняла на него заплаканные глаза и долго всматривалась, словно пытаясь найти в его лице хоть каплю лжи или затаённой обиды. Не нашла.

— Ты изменился, — прошептала она. — Ты стал другим. Сильным. Спокойным. Я такой тебя не помню.

— Жизнь меняет, — ответил он просто. — Когда падаешь на самое дно, есть два пути: остаться там или оттолкнуться и всплыть. Я выбрал второе.

Они проговорили ещё около часа. Она рассказывала про свою жизнь, которая после расставания покатилась под откос. Тот мужчина, из-за которого она предала Алексея, оказался женат и бросил её через месяц. С работы её уволили за прогулы. Деньги кончились. Она осталась одна, в пустой съёмной квартире, с чувством вины, которое грызло её каждую ночь. Алексей слушал молча, не перебивая. Он не злорадствовал. Ему было искренне жаль её. Но это была совсем другая жалость — спокойная, человеческая, без примеси боли или желания вернуть прошлое.

Когда она ушла, он закрыл дверь и вернулся на кухню. Пальма Зинаида стояла на подоконнике и тянулась к вечернему свету. Алексей подошёл, погладил пальцем шершавый листок и тихо сказал:

— Ну вот, Зинаида. Одна история закончилась. Давай начинать новую.

На следующий день на стройке случилось важное. Заказчик приехал не один. С ним была девушка. Высокая, стройная, с короткой стрижкой и строгими чертами лица. На вид ей было чуть больше двадцати, и она держалась с той особой, врождённой уверенностью, которая бывает только у людей, выросших в достатке и родительской любви.

— Познакомься, Лёш, — сказал заказчик. — Это моя дочь, Алиса. Та самая, для которой дом строится. Хочет посмотреть, как идут дела, и, возможно, внести свои правки.

Алиса протянула руку. Пожатие у неё было крепким, почти мужским, а взгляд — прямым и изучающим.

— Наслышана о вас, — сказала она с лёгкой полуулыбкой. — Отец говорит, вы творите чудеса. Мне не терпится увидеть.

Алексей кивнул и провёл их по дому. Показывал выровненные стены, рассказывал про будущие полы, про то, какой цвет он подобрал для спальни. Алиса слушала внимательно, задавала дельные вопросы и, что удивительно, почти во всём с ним соглашалась. У неё был вкус. Тонкий, изящный вкус, который чувствовался в каждом слове.

— А можно мне тоже что-нибудь здесь сделать? — вдруг спросила она, когда они остановились в гостиной. — Ну, что-то своими руками. Понимаете, это ведь мой дом. Хочется, чтобы в нём была частичка меня. Не просто нанятые рабочие, а что-то личное.

Алексей задумался. Потом взял мастерок и кивнул на небольшой участок стены.

— Здесь будет декоративная ниша для камина. Хотите попробовать выложить кирпичную арку? Я покажу как.

И они работали вместе весь остаток дня. Алиса оказалась на удивление способной. Она пачкалась в растворе, смеялась, когда что-то не получалось, и снова бралась за дело. Алексей поправлял её руки, показывал, как держать мастерок, как выравнивать кирпич. И в какой-то момент он поймал себя на мысли, что ему просто приятно находиться рядом с ней. Не как с дочерью заказчика. А как с человеком. Как с женщиной.

С того дня Алиса стала приезжать на стройку часто. Иногда с отцом, иногда одна. Она привозила термос с горячим чаем и бутерброды, и они обедали вместе, сидя на перевёрнутых вёдрах. Разговаривали обо всём на свете. Оказалось, что она училась на дизайнера интерьеров, что любила живопись и японскую поэзию, что мечтала путешествовать, но пока боялась ослушаться отца. Алексей рассказывал о себе: о матери, о том, как бросил институт, о своих неудачах и о том, как важно не сдаваться. Она слушала, широко открыв глаза, и в её взгляде он читал не жалость, а настоящее, искреннее восхищение.

— Ты удивительный, Лёш, — сказала она однажды вечером, когда они сидели на крыльце и смотрели, как солнце садится за соседние дома. — Большинство людей после того, что ты пережил, сломались бы. Озлобились бы на весь мир. А ты... ты строишь. В прямом и в переносном смысле.

— Строить интереснее, чем разрушать, — ответил он, глядя на закат. — Разрушать легко. Разрушать любой дурак может. А чтобы построить, нужна вера. В себя, в людей, в будущее. Без этого — никуда.

Она помолчала, а потом тихо, почти шёпотом спросила:

— А любовь? Ты в неё веришь?

Вопрос повис в воздухе. Алексей долго смотрел на горизонт, где розовое небо переходило в густую вечернюю синеву. Потом повернулся к ней и сказал:

— Верю. Наверное, это единственное, во что стоит верить до конца. Без любви всё остальное — просто пустая работа. Можно построить сто домов, но если ты никого не любишь, это всего лишь стены. А когда любишь — это становится домом. Настоящим.

Алиса ничего не ответила. Но её рука, лежавшая на коленях, вдруг сама собой потянулась и накрыла его ладонь. Тёплую, шершавую от раствора и мозолей. Он не отстранился. Так они и сидели, пока последние лучи солнца не угасли за горизонтом, и в доме не зажглись огни.

Лето вступало в свои права. Дом рос и хорошел. Алексей закончил штукатурку, уложил деревянные полы, покрасил стены в тёплый, сливочный оттенок, который они вместе с Алисой выбирали в каталоге. Каминная ниша, выложенная когда-то её неумелыми руками, теперь смотрелась как произведение искусства. Каждый вечер он возвращался домой и первым делом шёл к пальме. Зинаида вымахала почти на полметра и выпустила пятый лист. Глядя на неё, Алексей думал о том, что жизнь — странная штука. Ещё полгода назад он стоял в этой самой кухне, безработный, преданный, никому не нужный, и улыбался своему отражению, потому что верил. Просто верил, что будет лучше. И оно стало лучше. Не сразу. Не по волшебству. Через мозоли, через пот, через бессонные ночи. Но стало.

Как-то вечером, когда работы в доме уже подходили к концу, Алиса приехала поздно. Одна. Без отца. Она вошла в почти готовую гостиную, где Алексей заканчивал крепить плинтус, и остановилась в дверях, оглядывая помещение. Долго молчала, а потом произнесла тихо и серьёзно:

— Знаешь, я должна признаться. Я приезжала сюда не только ради дома. Ты мне интересен. Как человек. Очень интересен. И я хочу, чтобы ты это знал.

Алексей выпрямился, отложил инструмент и посмотрел на неё. Она стояла посреди комнаты, освещённая мягким светом лампы, и казалась частью этого дома. Его частью. Словно всё это время он строил не для абстрактной девушки, а именно для неё. Для Алисы.

— Ты мне тоже интересна, — сказал он просто. — Но я хочу, чтобы ты понимала: я не богат. У меня ничего нет, кроме этого вот дома, который я строю для тебя, и ещё пальмы в горшке. Я не бизнесмен, не владелец заводов. Я обычный строитель. И скорее всего, твой отец будет против.

Она улыбнулась той самой улыбкой, которая уже снилась ему по ночам, и шагнула ближе.

— Мой отец тебя уважает. А что касается остального... богатство — дело наживное. А вот найти человека, который после всего дерьма, что с ним случилось, продолжает улыбаться и верить в лучшее... такое не купишь ни за какие деньги.

Она подошла совсем близко и положила ладони ему на плечи.

— Ты не обычный строитель, Лёш. Ты человек, который строит свою жизнь. И я хочу быть частью этой стройки. Если ты не против.

Он не был против.

В тот вечер они впервые поцеловались. В пустом, ещё пахнущем краской доме, при свете одинокой лампочки, свисавшей с потолка на проводе. И этот поцелуй был не таким, как с Лизой. В нём не было страсти, сметающей всё на своём пути. В нём было что-то большее. Глубокое, спокойное, настоящее. Как фундамент, на котором можно построить всё что угодно.

Позже, проводив её до машины и вернувшись домой, Алексей долго сидел на кухне. Пальма Зинаида гордо высилась на подоконнике. Он смотрел на неё и думал о трёх вещах. О надежде, которая заставила его идти вперёд, когда всё рушилось. О вере, которая помогла ему не сломаться под ударами судьбы. И о любви, которая пришла неожиданно, когда он уже и не ждал. Три кита, на которых держится его мир. Три столпа, без которых человек — просто ходячий мешок с костями.

Он достал из-под половицы заветный конверт. Денег накопилось достаточно, чтобы зарегистрировать ИП и взять первый заказ на отделку. Свой собственный заказ. Не чужой. Завтра он поговорит с Дмитрием Сергеевичем. А послезавтра, возможно, и с отцом Алисы. Он больше не боялся будущего. Он знал: что бы ни случилось, у него есть стержень. Есть надежда, вера и любовь. А всё остальное — лишь вопрос времени и труда.

Он полил Зинаиду, погладил её по листьям и отправился спать. Завтра его ждал новый день. И он знал, что этот день будет хорошим. Потому что он сам его таким сделает.

Глава 4. Закалка

Осень пришла незаметно, подкравшись холодными утренниками и запахом прелой листвы. Алексей стоял на пороге нового этапа своей жизни, и этот этап, как выяснилось довольно скоро, вовсе не был устлан лепестками роз. Скорее уж битым кирпичом и острыми осколками прежних иллюзий.

Он зарегистрировал индивидуальное предпринимательство в маленьком, пропахшем казёнными чернилами кабинете налоговой инспекции. Денег, скопленных в заветном конверте, хватило впритык. На рекламу не осталось вовсе. Да и какая реклама, когда у тебя за душой только руки, старая «Газель», купленная у Михалыча за символическую цену, и безудержное желание работать. Он расклеил объявления на остановках, написал в нескольких группах в интернете и стал ждать. Неделя прошла в тишине. Вторая. Телефон молчал. Деньги таяли. Алексей снова начал узнавать это липкое, тошнотворное чувство подступающей паники, но гнал его прочь. Нельзя. Не сейчас. Только не после всего, что он пережил.

Первый заказ пришёл, когда он уже совсем отчаялся. Позвонила пожилая женщина, представилась Галиной Степановной и попросила переклеить обои в однокомнатной квартире на другом конце города. Работа была копеечная, грязная, но Алексей взялся за неё с таким рвением, словно строил собор. Он приехал рано утром, снял старые, пропахшие табаком и кошачьей мочой обои, зашпаклевал трещины, загрунтовал стены и аккуратно, стык в стык, наклеил новые. Галина Степановна, маленькая сухонькая старушка с выцветшими голубыми глазами, смотрела на него с каким-то благоговейным ужасом.

— Надо же, — всплёскивала она руками, — я думала, молодые так не умеют. Думала, придут халтурщики, всё испортят, деньги возьмут и исчезнут. А ты вон какой... золотой.

Она заплатила ровно столько, сколько договаривались, и даже сверху сунула банку малинового варенья. Алексей ехал домой с этой банкой на пассажирском сиденье и улыбался. Пусть заработок был скромным. Пусть это всего лишь одна квартира. Но это было начало. Его собственное, честное начало.

Сарафанное радио, как это часто бывает, заработало быстрее любой платной рекламы. Галина Степановна рассказала соседке, соседка — подруге, подруга — своей дочери. Через месяц у Алексея уже было три объекта. Маленьких, бюджетных, но всё же. Он работал без выходных. Утром — одна квартира, вечером — другая. Между ними — закупка материалов, общение с клиентами, составление смет. Он едва успевал есть, спал по четыре-пять часов, но чувствовал себя живым. По-настоящему живым.

Однако мир, как он уже успел убедиться, не любит, когда кому-то слишком хорошо. Первый удар пришёл оттуда, откуда он не ждал вовсе.

В один из промозглых октябрьских дней, когда дождь барабанил по крыше «Газели», а дворники едва справлялись с потоками воды, ему позвонили из банка. Голос в трубке был металлическим, лишённым всяких эмоций. Ему сообщили, что его долг по микрозайму, тому самому, где он выступил поручителем за Серёгу, продан коллекторскому агентству. И теперь агентство намерено взыскать сумму в двукратном размере. С процентами, штрафами, пенями и какими-то неведомыми комиссиями. Сумма была чудовищной. Такой, которую он не заработал бы и за полгода беспрерывной работы.

Алексей положил трубку и ещё долго сидел в кабине «Газели», глядя, как струи дождя размывают очертания домов. Серёга. Снова Серёга. Этот человек, которому он доверял, с которым делил бутерброды в школьной столовой, ударил его в спину во второй раз. И если в первый раз это было просто исчезновение, то теперь это был прямой, почти хирургический удар ножом в позвоночник. Долг висел на нём мёртвым грузом. И не было никакой возможности доказать, что он не брал этих денег. По документам — брал. По закону — должен.

Он приехал домой, даже не помня дороги. Зашёл на кухню, сел на табуретку и долго смотрел на Зинаиду. Пальма разрослась, выпустила уже семь листьев и радовала глаз сочной зеленью. Ей было всё равно на коллекторов, на долги, на предательство. Она просто росла. Просто тянулась к свету.

— Ну и что мне делать, а? — спросил он у пальмы. — Опять всё сначала? Опять ямы, долги, бессонные ночи?

Зинаида молчала. Но в её молчании ему почудился ответ. Тот самый, который он сам себе дал бы год назад. Встать и идти. Просто встать и идти дальше.

На следующее утро он позвонил Алисе и всё рассказал. Честно, без прикрас. Она выслушала молча, а потом сказала то, что он меньше всего ожидал услышать.

— Я знаю хорошего юриста. Подруга моей мамы. Она специализируется на таких делах. Мы разберёмся. Незаконно начисленные проценты можно оспорить. Поручительство тоже не вечно, есть сроки давности. Ты не один, Лёш. Слышишь? Не один.

У него перехватило горло. Он стоял с телефоном в руке, глядя в серое, заплаканное небо, и чувствовал, как в груди разливается тепло. Не один. Она сказала «мы». Это короткое слово из двух букв прозвучало для него громче любого колокольного звона.

Юрист, к которому они обратились вместе, оказалась суровой женщиной лет пятидесяти с железной хваткой и цепким взглядом. Она изучила документы, поморщилась, но вынесла вердикт: бороться можно. Часть долга действительно начислена незаконно. Поручительство можно попытаться аннулировать, доказав, что основной заёмщик скрылся и контакта с ним нет. Процесс предстоял долгий, нервный, но небезнадёжный.

В тот же вечер Алексей сидел на кухне и впервые за долгое время чувствовал нечто похожее на облегчение. Нет, проблема не решилась. Долг всё ещё висел над ним дамокловым мечом. Но теперь у него был план. И рядом был человек, который верил в него так же сильно, как он сам верил в свои силы.

Тем временем работа шла своим чередом. Заказов становилось больше. Алексей нанял первого помощника — молодого парнишку по имени Коля, тихого и старательного, чем-то напоминавшего ему самого себя в начале пути. Они работали вместе, выезжали на объекты, сдавали готовые ремонты. Репутация Алексея росла. Его имя начали передавать из уст в уста уже не только бабушки-пенсионерки, но и люди посерьёзнее. Молодой, честный, работает на совесть, не пьёт, цену не завышает — это была лучшая реклама, которую только можно придумать.

Но судьба, видимо, решила проверить его до конца. Закалить так закалить.

Однажды вечером, возвращаясь с очередного объекта, он заметил, что «Газель» ведёт себя странно. Двигатель кашлял, чихал, а потом и вовсе заглох на светофоре. Алексей с трудом дотолкал машину до обочины и вызвал эвакуатор. В автосервисе вынесли вердикт: капитальный ремонт двигателя. Сумма — космическая. Почти столько же, сколько он отложил на развитие бизнеса. Ремонтировать старую «Газель» было нерентабельно. Проще купить новую. Но кредит ему не дадут из-за испорченной коллекторами кредитной истории.

Он вышел из сервиса, сел на грязную скамейку у дороги и закрыл лицо руками. Мимо проносились машины, обдавая его брызгами из луж. В этот момент он почувствовал себя таким же разбитым, как его автомобиль. Без транспорта бизнес встанет. Заказы срываются. Клиенты уйдут. Всё, что он строил с таким трудом, рушилось как карточный домик.

Телефон завибрировал. Алиса. Он ответил, стараясь придать голосу твёрдость.

— Что случилось? — спросила она сразу. — У тебя голос чужой.

Он рассказал. Молча, коротко, без эмоций. Алиса выслушала и после паузы сказала:

— У моего отца есть старый фургон. Он стоял в гараже без дела. Я с ним поговорю.

— Я не могу, — возразил Алексей. — Не могу брать у твоего отца. Это неправильно. Я должен сам.

— Ты не берёшь, — отрезала она. — Ты арендуешь. За символическую плату. Или покупаешь в рассрочку. Это бизнес, Лёш. Чистый бизнес. Ты бы у чужого человека арендовал? А здесь то же самое. Просто так совпало, что чужой человек — мой отец.

Она говорила так убедительно, так спокойно, что сопротивление становилось бессмысленным. Через два дня Алексей уже сидел за рулём пусть немолодого, но добротного «Форда-Транзит». Машина пахла бензином и кожей, двигатель работал ровно, без перебоев. Он ехал по ночному городу, разрезая фарами пелену дождя, и думал о том, как странно устроена жизнь. Только что ты был на самом дне, раздавленный, беспомощный, а через мгновение снова мчишься вперёд. Не по своей воле. По воле людей, которые в тебя верят.

Зима наступила внезапно, накрыв город пушистым, искрящимся снегом. Работы у строителей в это время обычно мало, но у Алексея, на удивление, заказы не прекратились. Кто-то хотел утеплить балкон, кто-то перестелить полы в ванной, кто-то просто «освежить» стены перед Новым годом. Он брался за всё. Коля, его помощник, оказался парнем смышлёным и работящим. Они сработались. Вдвоём дело шло веселее.

С коллекторами продолжалась война. Юрист подала иск в суд, начались разбирательства, бесконечная бумажная волокита. Алексей ездил на заседания, давал показания, доказывал, что денег не брал. Это выматывало. Нервы были на пределе. Ночами он лежал без сна, прокручивая в голове одни и те же мысли. Иногда ему казалось, что этот кошмар не кончится никогда. Но каждое утро он вставал, обливался ледяной водой, смотрел на Зинаиду, которая, несмотря на скудное зимнее солнце, упрямо выпускала новые листья, и шёл работать.

Однажды, в один из таких тяжёлых дней, позвонил Михалыч. Голос у него был глухой, какой-то потусторонний. Он сообщил, что попал в больницу. Инфаркт. Врачи сказали, что с его сердцем шутить нельзя. На стройку ему путь заказан. Возможно, навсегда. Михалыч говорил спокойно, но Алексей слышал в его голосе ту особенную, старческую тоску, которая бывает у людей, вынужденных расстаться с любимым делом.

Он тут же поехал в больницу. Купил по дороге апельсинов, какой-то сдобы, минералки. Михалыч лежал в палате на четверых, бледный, осунувшийся, но с той же хитрой искоркой в глазах.