Кружка пива на двоих

– Ты даже не пытался, – заметила Алиса.

– В том-то и дело, – он поднял на неё глаза, и в лунном свете они казались чёрными, как у той рыбки. – Я не пытался. И не хотел.

Она поняла. Кивнула. И снова, как в первый раз, протянула руку и коснулась его колена – на этот раз увереннее, крепче.

– Может, она и не для того, чтобы её ловить, – сказала Алиса. – Может, она просто хотела, чтобы мы её увидели.

Где-то под лодкой, в темноте, мелькнула последняя аквамариновая искра – и погасла навсегда. Или не навсегда. Кто знает.

Егор нашарил в корзинке банку пива – последнюю, уже не холодную – открыл, сделал глоток. Пиво было тёплым и горьким, как полынь. Он протянул банку Алисе. Она взяла, отпила – маленький, неловкий глоток, скривилась, отдала обратно.

– Фу, – сказала она. – Как ты это пьёшь?

– Привычка, – ответил он, допивая остатки. – Плохая привычка.

– Тебе нужны хорошие привычки, – сказала она, и в её голосе вдруг проступило что-то новое – забота, что ли. Или нежность. Или и то и другое вместе.

Он посмотрел на неё. На её лицо, освещённое луной – спокойное, прекрасное, с закрытыми глазами и расслабленными губами. Она не спала – просто сидела, чувствуя вечер, чувствуя воду, чувствуя его присутствие.

– Алиса, – позвал он тихо.

– М-м-м? – не открывая глаз.

– Ты веришь в чудеса?

Она открыла глаза. Посмотрела на него – долго, внимательно, как смотрят на человека, от которого зависит слишком много.

– Раньше – нет, – сказала она. – А сейчас – не знаю. А ты?

Он хотел сказать «нет». Хотел усмехнуться, пожать плечами, сказать что-нибудь взрослое и циничное про галлюцинации от жары и усталости. Но вместо этого посмотрел на тёмную воду, на то место, где только что горел неземной свет, и сказал:

– Я хочу верить.

Она улыбнулась. Не широко, не радостно – а уголками губ, одними глазами, той улыбкой, которая дороже всех слов.

– Тогда, – сказала она, – может быть, и я поверю.

Луна стояла высоко. Вода была чёрной и тихой. И никто из них не заметил, как на дне лодки, под старой плетёной корзинкой, что-то блеснуло – крошечной, аквамариновой искрой, упавшей с неба. Или из воды. Или ниоткуда.

Глава четвёртая

Ночь сгустилась настолько, что границы между водой и небом исчезли окончательно. Лодка висела в чёрной пустоте, и только луна – теперь уже не жёлтая, а белая, ослепительная, как прожектор – давала понять, где верх, где низ. Звёзды высыпали все до одной, и Млечный Путь пролёг через всё небо мутной, светящейся дорогой – будто кто-то пролил молоко на чёрный бархат и не успел вытереть.

Егор сидел, откинувшись на борт, и смотрел вверх. Алиса – рядом, плечом к плечу, и её голова почти касалась его плеча, но не касалась – висела в миллиметре, и он чувствовал тепло её волос, не касаясь их. После той рыбки никто из них не произнёс ни слова. Слова казались лишними, грубыми, как сапоги на паркетном полу. Они просто сидели и дышали – вместе, в одном ритме, и тишина между ними стала плотной, как смола, но не липкой, а уютной, как старое одеяло, в которое заворачиваешься зимним вечером.

А потом вода за бортом снова засветилась.

Но не так, как в прошлый раз. Не нежным аквамарином, не пульсирующим, живым светом. Этот свет был другим – холодным, зелёным, болотным, и он не поднимался из глубины, а стелился по поверхности, как туман. Он не был красивым. Он был тревожным.

– Егор, – Алиса села прямее, и её голос потерял сонную мягкость. – Опять.

Он взял её за руку – не спрашивая, просто взял, и она не отняла. Пальцы у неё были ледяными, хотя вечер был тёплым. Он сжал их крепче, давая понять: я здесь, не бойся.

Зелёный свет сгущался. Теперь он уже не стелился, а поднимался – медленно, как тесто на дрожжах, – и принимал очертания. Егор сперва подумал, что ему кажется. Потом подумал, что устал и что галлюцинации бывают и зелёными. Потом увидел, что Алиса смотрит туда же, и понял: не кажется.

Свет сложился в три цифры.

Девять. Девять. Девять.

Они висели в воздухе над водой, в метре от лодки, ровные, чёткие, как если бы их начертили невидимой линейкой. Три девятки – одна за другой, без пробелов, без точек, просто 999. Они не мерцали, не двигались, не пульсировали. Они просто были. И от них исходил тот самый зелёный, холодный свет – свет, который не греет, не радует, а заставляет смотреть, не отрываясь, как заворожённого.

– Это число, – прошептала Алиса. – Что оно значит?

Егор молчал. Он перебирал в голове варианты: год, номер дома, код, шифр, что-то из математики, что-то из мистики. Ничего не подходило. Три девятки висели перед ним, насмехаясь над его попытками найти рациональное объяснение.

– Не знаю, – сказал он наконец. – Но я его где-то видел.

– Где?

– Не помню. Во сне, может быть. Или в детстве. Какое-то старое, забытое воспоминание… – он замолчал, потому что понял, что звучит глупо. Воспоминание о числе. Три девятки. Что за бред?

Зелёные цифры вдруг дрогнули. Края их стали расплываться, как чернила на мокрой бумаге, и через секунду они сложились во что-то другое – в круг. Три круга, три кольца, вложенных друг в друга, как мишень. Самый маленький светился ярче всех, средний – тусклее, внешний – почти погас. И внутри самого маленького, в центре, что-то шевелилось. Какая-то тень. Или не тень – фигура. Силуэт.

– Там кто-то есть, – сказала Алиса, и её голос упал до шёпота, который был тише, чем дыхание.

Егор прищурился. Силуэт внутри кругов был крошечным, размером с палец, но чётким – очертания головы, плеч, рук. Человечек. Маленький человечек из зелёного света, стоящий в центре трёх девяток, сложившихся в три круга.

– Это мы, – вдруг сказал Егор, и сам удивился своим словам. – Это мы с тобой.

– Что? – Алиса повернулась к нему, и в её расширенных зрачках отразился зелёный свет. – Как – мы?

– Посмотри. Два силуэта. Один большой – это я. Один поменьше – это ты. Мы стоим в лодке. Вот лодка – видишь овал? А вокруг вода. И эти три круга… – он запнулся, подбирая слова. – Это не цифры. Это рамка. Или окно. Или… я не знаю. Но это мы.

Они смотрели на зелёное видение, и тишина вокруг стала вязкой, как патока. Даже вода перестала плескаться о борта. Даже ветер затих. Даже звёзды, казалось, перестали мерцать – замерли, наблюдая.

Человечек внутри кругов шевельнулся. Поднял руку – точь-в-точь как Егор, когда тот делал заброс спиннингом. Второй силуэт, поменьше, наклонил голову – как Алиса, когда она слушала его рассказы.

– Это не мы, – прошептала Алиса, и в её голосе зазвенело что-то, похожее на ужас. – Это не мы. Это они нас смотрят. Как в телевизоре. Кто-то смотрит на нас оттуда. Изнутри этих кругов.

Егор почувствовал, как холодок пробежал по спине – не от ветра, потому что ветра не было, а от осознания. Она права. Конечно, она права. Это не они были внутри кругов – это круги были окном, и кто-то по ту сторону окна изобразил их, как кукол в театре теней. Или не изобразил. Или не по ту сторону.

Зелёный свет вспыхнул ярче – на мгновение, на одно короткое, режущее глаз мгновение – и погас. Три девятки исчезли. Круги исчезли. Человечек исчез. Осталась только чёрная вода, только луна, только звёзды и они двое – живые, настоящие, сидящие в резиновой лодке посреди ночного озера.

– Егор, – сказала Алиса. – Мне страшно.

Он обнял её – неловко, потому что лодка качнулась, потому что они сидели неудобно, потому что он вообще не умел обнимать правильно, только по-дурацки, с размаху, как медведь. Но она прижалась к нему, и он почувствовал, как бьётся её сердце – часто-часто, как птица в клетке, – и как её пальцы вцепились в его рубашку, и как она дрожит мелкой, неконтролируемой дрожью, которую нельзя остановить усилием воли.