Дело Анны Гёльди: последняя казнённая ведьма Европы

Роды были тяжелыми. Анна кричала в подушку, чтобы не привлечь внимания соседей. Тело ее, не привыкшее к такому испытанию, рвалось и горело. Но ребенок вышел — маленький, сморщенный, но живой. Он закричал, едва глотнув воздуха, и этот крик был самым прекрасным и самым страшным звуком в жизни Анны.

Она держала его на руках — своего сына. Крошечные пальчики сжимались в кулачки. Глаза, еще мутные, смотрели куда-то сквозь нее. Анна прижала его к груди и заплакала — впервые за все эти месяцы.

— Я назову тебя Якоб, — прошептала она. — Как отца. Как моего бедного отца. Ты будешь жить, Якоб. Ты обязательно будешь жить.

Но ребенок не прожил и суток.

Что случилось — не знал никто. Возможно, роды были слишком тяжелыми. Возможно, каморка слишком холодной. Возможно, силы младенца просто иссякли. Анна заснула под утро, измученная, прижимая ребенка к себе. А когда проснулась через несколько часов, он уже не дышал. Маленькое тельце остыло.

Анна закричала.

Этот крик услышала соседка. Она позвала стражу.

Дальнейшее больше походило на кошмар, чем на явь.

Стражники ворвались в каморку, увидели мертвого младенца, увидели женщину с дикими глазами и растрепанными волосами — и сделали вывод. Вывод был простым, как всё в их ремесле: детоубийство.

Анну подняли с пола, завернули ей руки за спину и поволокли в тюрьму. Она не сопротивлялась. Она вообще почти ничего не чувствовала — только пустоту, огромную, черную, в которой исчезли и боль, и страх, и надежда.

Следствие длилось недолго. Какие уж там следствия для бедной служанки! Судьи выслушали свидетелей — соседку, слышавшую крик, хозяев, которые «ничего такого не замечали», повитуху, которая заявила, что «ребенок родился здоровым и мог бы жить, если бы мать позаботилась о нем как следует». То, что Анна рожала одна, без помощи, без тепла, без еды, никого не интересовало. Закон был суров к таким, как она.

Анна пыталась объяснить. Она рассказала о солдате. О том, как он бросил ее. О том, как она пряталась. О том, что ребенок просто перестал дышать, что она не убивала его, что она хотела, чтобы он жил...

Ее слушали, но не слышали. Для судей она была не жертвой обстоятельств, а преступницей. Внебрачная связь — грех. Тайные роды — доказательство злого умысла. Мертвый младенец — состав преступления.

Приговор огласили через три дня.

Анна Гёльди признавалась виновной в «преднамеренном или по неосторожности совершенном детоубийстве». Суд учел «смягчающие обстоятельства» (какая милость!) и заменил тюремное заключение позорным столбом и шестью годами домашнего ареста в пределах общины.

Шесть лет. Под надзором. Без права передвижения. Без возможности работать. Фактически — медленная голодная смерть под благочестивым присмотром.

Позорный столб стоял на рыночной площади — той самой, где двенадцатилетняя Анна когда-то смотрела на казнь вора. Теперь она сама стояла на помосте, привязанная к столбу за руки, с табличкой на груди: «ДЕТОУБИЙЦА».

Толпа собралась изрядная. Цюрих любил такие зрелища — не так кроваво, как казнь, но тоже занятно. Люди глазели, перешептывались, показывали пальцами. Торговка рыбой, у которой Анна когда-то покупала требуху для хозяйского супа, узнала ее и закричала:

— Я всегда знала, что эта — с гнильцой! Посмотрите на нее! Святая невинность!

Анна стояла, опустив голову. Ветер трепал ее спутанные волосы. Солнце пекло затылок. Где-то далеко, за пределами этого ада, пели птицы и текла нормальная жизнь. А здесь, на площади, она умирала. Не телом — душой.

Но именно там, у позорного столба, когда мальчишки швыряли в нее огрызками яблок, а добропорядочные бюргеры отворачивались с брезгливым сочувствием, в Анне что-то сломалось — и что-то новое родилось.

Она поняла: закон не защитит ее. Община не простит. Бог, в которого она всё еще верила, почему-то молчит. Значит, она должна защитить себя сама.

Она не будет отбывать домашний арест. Она не будет умирать медленной смертью в резервации для отверженных. Она сбежит — сейчас, сегодня, как только представится случай. Сбежит туда, где ее не знают. Начнет всё заново. В третий раз. В последний.

Позорный столб простоял до заката. Когда стражники отвязали Анну и повели в камеру (домашний арест должен был начаться завтра, а пока — под замок), она уже знала: этой ночью она исчезнет.

И она исчезла.

Как именно ей удалось бежать — история умалчивает. Возможно, помог кто-то из стражников, сжалившийся над ней. Возможно, она просто нашла незапертую дверь. Возможно, ей помог сам Господь, который наконец отвел глаза от своих сытых святых и посмотрел на голодную служанку.

Так или иначе, к утру Анна Гёльди была уже далеко от Цюриха. Впереди был Гларус. Впереди была семья Цвикки, внебрачная связь с хозяйским сыном, новая беременность и новое бегство. Впереди были события, которые приведут ее прямиком на эшафот.

Но пока она просто шла. Пешком. Без денег. Без вещей. С пустыми руками и мертвым сердцем. Шла, потому что больше ничего не умела — только идти вперед, даже когда идти некуда.

Позади остался позорный столб. Впереди ждала ведьмина плаха.

И счет уже пошел.

Глава 4. Гларус. Огонь и грех

Гларус, 1766–1770 годы. Дом, где любовь дороже денег, но дешевле чести.

Дорога до Гларуса заняла четыре дня. Анна шла пешком по горным тропам, ночевала в стогах сена, питалась тем, что подавали сердобольные крестьянки. Один раз её подобрал возчик, вёзший сыр на рынок. Он не спрашивал, кто она и откуда. В этих краях лишних вопросов не задавали — слишком многие здесь были беглыми, должниками, незаконнорожденными или просто теми, кто искал место, где вчерашний день не имеет значения.

Гларус встретил Анну колокольным звоном и запахом овечьей шерсти. Это был маленький кантон, зажатый между горами, словно Бог защемил его между большим и указательным пальцем и забыл разжать. Люди здесь жили сурово: молились много, смеялись мало, смотрели на пришлых с подозрением, но руку не подавали — и то спасибо. Анна нанялась в услужение почти сразу — дома здесь были большие, богатые, ткацкие мануфактуры росли как грибы, и рабочие руки требовались постоянно.

Семья Цвикки считалась уважаемой. Глава дома, господин Цвикки, держал красильную мастерскую и поставлял ткани в Цюрих и Берн. Хозяйка, фрау Цвикки, была женщиной властной, с прямой спиной и голосом, который перекрывал шум красильных чанов. У них было трое детей, но Анну больше всех интересовал младший сын — Мельхиор.

Ему было девятнадцать, когда Анна переступила порог их дома. Высокий, светловолосый, с еще по-юношески мягкими чертами лица и улыбкой, от которой у служанок подгибались колени. Он учился на писаря при городском совете — не самая высокая должность, но семья Цвикки метила выше. Мельхиору прочили карьеру нотариуса, а может, и место в магистрате. Для этого нужны были связи, деньги и — непременно — хорошая партия. Дочь бургомистра, племянница пастора, сестра богатого мануфактурщика — вот что искали для Мельхиора.

Анна Гёльди была никем. Служанка. Беглянка. Женщина с тёмным прошлым, о котором она, разумеется, молчала. Разница в возрасте — одиннадцать лет — делала её в глазах семьи Цвикки даже не женщиной, а тенью, функцией, чем-то вроде метлы или кастрюли.

Мельхиор заметил её не сразу. Анна работала тихо, как и привыкла. Она мыла полы, стирала бельё, помогала на кухне. В отличие от Цюриха, здесь её не унижали — просто не замечали. Она была частью дома, как ступенька лестницы. На неё наступали, не думая.

Всё изменилось в один зимний вечер.

В декабре 1767 года Гларус завалило снегом. Такого снегопада не помнили даже старики: сугробы поднимались выше окон первого этажа, дороги замело, город замер. Семья Цвикки сидела по домам, слуги спали на кухне, чтобы не ходить по холоду в свои каморки.

Анна не спала. Она сидела у печи, смотрела на угасающие угли и думала о том, что скоро Рождество. О том, что её сыну, маленькому Якобу, было бы сейчас почти два года. О том, что она даже не знает, где его похоронили — наверное, в общей яме для нищих и незаконнорожденных, без креста, без имени.

Дверь скрипнула. Вошёл Мельхиор — в ночной рубашке, со свечой в руке, взъерошенный, похожий на мальчишку, которого разбудил кошмар.

— Ты почему не спишь? — спросил он шёпотом.

— Греюсь, — ответила Анна. — И думаю.

— О чём?

— О Рождестве. О том, что Бог стал человеком, а люди так и остались скотами.

Мельхиор помолчал, потом сел рядом с ней на скамью. Свеча дрожала в его руке.

— Ты странная, Анна. Служанки так не говорят.

— А как говорят служанки?

— «Да, господин», «нет, господин», «будет исполнено, господин». А ты говоришь как человек, который читал книги.

— Я не читала книг. Я читала жизнь. Она написана крупными буквами, её и слепой разберёт.

Мельхиор улыбнулся. В неровном свете свечи его лицо казалось совсем юным, почти детским. Анна вдруг почувствовала, как внутри что-то шевельнулось — то самое, что она поклялась похоронить после Ганса. Она запретила себе это чувство. Запретила строго, как запрещают пить вино после обета трезвости.

Но снег падал за окном. Ночь была длинной. А одиночество — слишком старым и привычным врагом, чтобы бояться его вечно.

Они проговорили до рассвета.

Потом были месяцы тайных встреч.

Они виделись урывками: в кладовой, когда Мельхиор якобы искал книгу; на заднем дворе, когда Анна развешивала бельё; в красильной мастерской после заката, когда работники расходились по домам, а хозяева уезжали в гости. Мельхиор приходил, садился на груду тканей и рассказывал Анне о своих мечтах. Он не хотел быть нотариусом. Не хотел сидеть в пыльной конторе и заверять завещания. Он хотел путешествовать, видеть Париж и Венецию, писать стихи. Анна слушала его, гладила по голове и чувствовала, как её сердце, уже столько раз битое, снова открывается навстречу боли.

Ей было сорок. Ему — двадцать. Она понимала, что это безумие. Понимала, что ничем хорошим это не кончится. Что семья никогда не позволит. Что общество никогда не примет. Что разница в возрасте —более десяти лет — для всех вокруг будет не просто сплетней, а скандалом, позором, крушением репутации Цвикки.

Но когда он говорил: «Я люблю тебя, Анна», — она забывала обо всём.

Однажды она спросила его:

— Ты понимаешь, что будет, если узнают? Меня выгонят. Тебя лишат наследства. Твоя мать проклянёт нас обоих.

— Пусть, — ответил Мельхиор с горячностью юности. — Я не боюсь. Я женюсь на тебе, Анна. Вот увидишь. Я уговорю отца. Или мы уедем. В Берн. В Базель. В Париж. Куда угодно.

— Ты уже второй мужчина, который обещает мне это, — тихо сказала Анна.

— А первый?

— Первый оставил меня с ребёнком под сердцем и исчез.

Мельхиор побледнел. Анна никогда раньше не рассказывала ему о своей прошлой жизни. Он знал только, что она из Цюриха и что у неё нет семьи. Теперь он узнал правду — и она увидела в его глазах страх. Не отвращение, не гнев, а именно страх. Страх мальчика, который вдруг понял, что его красивая сказка имеет тёмную изнанку.

— Тот ребёнок... — начал он.

— Умер, — оборвала Анна. — Прожил несколько часов и умер. Меня судили за детоубийство. Выставили к позорному столбу. Я сбежала. Теперь ты знаешь всё. Всё ещё хочешь жениться?

Мельхиор молчал долго. Так долго, что Анна успела мысленно попрощаться с ним. Но потом он взял её за руку — осторожно, почти робко — и сказал:

— Это не твоя вина. Ты не убивала. Ты просто... ты просто была одна. Больше ты не будешь одна. Я обещаю.

Эти слова стали для Анны приговором. Она поверила. Снова.

К весне 1769 года Анна поняла, что беременна.

Это было как удар грома среди ясного неба — хотя, положа руку на сердце, небо давно уже не было ясным. Она знала, чем это кончится. Знала с самого начала. И всё равно надеялась на чудо.

Чуда не случилось.

Первой заметила хозяйка. Фрау Цвикки была женщиной проницательной — она умела считать до девяти и видеть то, что другие предпочитали не замечать. Однажды утром она остановила Анну в коридоре, пристально оглядела её с головы до ног и произнесла ледяным тоном:

— Ты беременна.

Это был не вопрос. Анна опустила голову и молчала.

— Кто отец?

Анна продолжала молчать. Она не могла назвать Мельхиора. Не имела права. Это погубило бы его — по-настоящему погубило, не так, как её, у которой и так ничего не было, а его — наследника, надежду семьи, будущего нотариуса.

— Я спрашиваю: кто отец? — повторила фрау Цвикки, и её голос стал похож на звон стали.

— Я не могу сказать, — прошептала Анна.

— Не можешь или не хочешь?

— Не могу.

Фрау Цвикки долго смотрела на неё. Потом развернулась и вышла, не сказав больше ни слова. Анна поняла: это конец.