Расписание дождя

Вечером они сидели в комнате отдыха, и за окном начинался дождь — не в семнадцать сорок три, раньше, но Марк не паниковал: «Погрешность — записать». Артём смотрел на брата и думал: в «Береге» он впервые за годы чувствовал, что от него ждут не денег — точности. И это было страшно. И правильно.

И, может быть, похоже на любовь — той, которую отец не умел держать, но оставил в календаре, на обратной стороне, синей ручкой, для двоих.

Глава 3. Условия дороги

Переговоры заняли шесть часов. Не с Марком — с его правилами. Они сидели за столом в маленькой комнате, где пахло бумагой и чаем, а за окном моросило. Лидия присутствовала первые два часа, потом вышла — «дальше семейное».

Остались брат, блокнот и список, который Марк читал вслух, не торопясь, как зачитывают приговор, который ты сам на себя написал. Первое: только поезд два ноль два. Не самолёт. Не автобус.

«Самолёт — дырка в расписании неба». Артём кивнул, хотя билеты уже куплены. Второе: вагон двенадцать, места сорок один и сорок два. Левое окно — Марку.

Сорок два — сумма цифр не тринадцать. Марк проверил трижды, показал пальцем: четыре, плюс, два, равно, шесть. — Хорошее место, — сказал он. Третье: еда — в строго определённые часы.

Завтрак — восемь ноль ноль. Обед — тринадцать тридцать. Ужин — девятнадцать ноль ноль. Чай — кипяток не выше девяноста градусов «по ощущению ладони».

Артём поднял бровь. — Проводница потом скажет, что такого не видела, — добавил Марк. — Но ты попросишь. Четвёртое: никаких спонтанных остановок.

Если экстренно — предупредить за три станции. Пятое: слово «быстро» запрещено. «Скоро»

— можно, но только если назвать время. Артём открыл рот, потом закрыл.

Он привык говорить «быстрее», «скорее», «успеем». Теперь придётся учиться говорить «в восемнадцать ноль три»

вместо «почти пора». — Это всё? — спросил он.

Марк открыл блокнот на странице «Самара»: — Ещё. Ты не уйдёшь на перрон без меня. Даже если очень надо. Даже если курить.

Ты не куришь. Я знаю. По запаху. — Откуда?

— Папа не курил. Ты похож на папу. Значит, не куришь. Логика.

Артём согласился на всё. Не потому что понял — потому что иначе не было пути к завещанию. Он ещё не знал, что согласится потом — уже без завещания. — Шестое, — сказал Марк.

— Телефон — без громкой связи в купе. Седьмое — музыка чужая запрещена. Восьмое — если кто-то кричит, ты встаёшь между мной и криком. — Как щит?

— Как брат. Лидия заглянула на минуту — принесла печенье. Марк не взял, пока не проверил: одинаковые кусочки, три штуки. — Девятое, — продолжил он, когда дверь закрылась.

— Зонт — один на двоих. Держишь ты. Считаешь лужи — я. Десятое — в Самаре выходим вместе.

Нотариус — в четырнадцать ноль ноль. Опоздание — ноль. Артём записывал в телефон. Список рос, как маршрут на карте.

— Одиннадцатое, — сказал Марк. — В Тольятти — только поезд, не такси. Такси — нет расписания. — А если опоздаем?

— Не опоздаем. Я посчитал. Дождь в Самаре — семнадцать сорок три. В Тольятти — другое время.

Я запишу. — Ты веришь в дождь больше, чем в людей? — спросил Артём. Марк подумал: — Люди иногда врут.

Дождь — реже. К вечеру список дошёл до сорок второго пункта — «не говорить «сложный» про меня». Артём подписался на каждый пункт — мысленно, без ручки. — Теперь ты можешь ехать со мной, — сказал Марк.

— А если нарушу? — Я напомню. Один раз — напомню. Два — посчитаю.

Три — перестану считать тебя братом. — Жёстко. — Честно, — поправил Марк. — Жёсткость — это когда без цифр.

Ночью перед отъездом Артём не спал. Складывал в сумку документы, две рубашки, зарядку, блокнот — подарил свой, чистый, с синей обложкой. Марк принял, проверил страницы, положил рядом со старым. — Новый — для новых дней, — сказал Артём.

— Старый — для дождя, — ответил Марк. — Дождь — старый. Он не меняется. Меняется только время.

Утром Лидия проводила их до ворот. — Если что-то случится — вы отвечаете, — сказала она. — Я предупреждала: он не должен… — Он должен, — перебил Артём.

— Отец так написал. — Отец не видел его два года, — повторила она. — Я вижу его сейчас, — сказал Артём. Марк стоял рядом, смотрел на часы.

— До поезда — два часа сорок минут, — сказал он. — Мы успеем. Без спешки. Спешка — это когда не называют время.

В метро Марк закрыл уши на одну станцию — слишком громко. Артём встал перед ним, как щит из плохой ткани, но живой. — Ещё три остановки, — сказал он. — Потом тихо.

— Три — хорошая цифра, — ответил Марк. На Казанском вокзале пахло кофе, людьми и ожиданием. Марк остановился у табло, нашёл «202», кивнул. — Вагон двенадцать, — сказал он.

— Места сорок один и сорок два. Проверь билет. Артём проверил. Цифры совпали.

Мир на секунду стал простым. Они сели на лавку у перрона. Марк достал календарь — маленький, карманный, с пометками отца. — На обратной стороне, — сказал он, — папа написал тебе.

«А., не торопи его. Он успеет раньше тебя». Буква А — это ты. Артём застыл.

Отец писал ему через календарь брата — через дождь, через годы молчания. — Я не знал, — сказал он. — Теперь знаешь, — ответил Марк. — Это новая строка.

В расписании. — Это новая строка, — повторил Марк, закрывая календарь. — В расписании. — И в нас, — добавил Артём.

Брат посмотрел на него — долго, без улыбки, но и без страха. — «И» — хороший союз, — сказал он. — Лучше «или». «Или» — для отмен.

На перроне они молчали, слушая объявления. Голос динамика путал станции, люди спешили, толкали чемоданы. Марк закрыл уши на одну минуту — ровно шестьдесят секунд, Артём считал про себя. Потом брат опустил ладони и выдохнул: — Шестьдесят — достаточно.

Спасибо. Проводница Лидия появилась раньше, чем они ожидали — с усталым лицом и быстрыми руками. — Сорок один, сорок два, — сказал Марк, не дожидаясь вопроса. — Левое — моё.

— Знаю, — ответила Лидия. — Уже слышала про вас. Она посмотрела на Артёма: — Не опаздывайте. Он — не любит.

— Я учусь, — сказал Артём. — Учиться — можно, — добавил Марк. — Опаздывать — нельзя. Они зашли в вагон.

Место у окна — чистое, столик без царапин, шторка — серая, как небо. Марк провёл пальцем по номеру над креслом, проверил сумку, блокнот, карандаш. — Можно? — спросил Артём, поднимая свою сумку на полку.

— Можно, — ответил Марк. Поезд дёрнулся — мягко, уверенно. Восемнадцать ноль пять. Ровно.

За окном поплыла Москва — огни, мокрые платформы, чужие прощания. Артём смотрел и думал о завещании, о Самаре, о доме на Садовой. Марк открыл блокнот: «День ноль. Отправление — подтверждено.

Брат — рядом. Дождь — завтра, Рязань». — Ты уже знаешь? — спросил Артём.

— Не знаю — считаю, — ответил Марк. — Считать — честнее знать. Лидия принесла чай — сразу, по-матерински, без лишних слов. Марк положил ладонь на стакан, считал до десяти.

— Можно, — сказал он. Артём повторил — ладонь, десять, глоток. — Так папа пил, — сказал Марк. — Когда ты был ещё там, — кивнул он куда-то в сторону, — на другой кухне.

— Я помню запах, — тихо сказал Артём. — Не лицо. Запах. — Запах — тоже строка, — ответил Марк.

— Запишу. Ночь набиралась за окном. Станции мелькали реже, темнота — чаще. Марк писал: время, станция, облачность.