Смерти не бывать

Почему-то вспомнился и рядовой, тогда ещё, в Германскую, Миловзоров. Широкой души человек. «Эдакий Платон Каратаев нашего времени, - размышлял Охотин. – Знал Миловзоров все тонкости, что на Трифона, а что – на Акулину сеять следует. Да только к чему теперь всё это? Одна кровь... «Поляжем, братцы, за веру нашу крещённую!» - крикнул тогда, перед тяжёлым боем, Миловзоров и первым бросился вперёд». И потекли вдруг из уст Сергея приглушенным шёпотом строки Пушкина: «И он мне грудь рассёк мечом, и сердце трепетное вынул, и угль, пылающий огнём, во грудь отверстую водвинул». «Ипохондрик несчастный, - проворчал сам на себя Охотин, собирая осколки мыслей, – действовать надо, бороться, а не киснуть. Следует брать пример с брата Аркаши, который повёл себя достойно рода Охотиных. Попытался хотя бы спасти Царскую Семью и немало рисковал в этом деле. Для Аркадия не существуют все эти мерзкие сплетни о Царской Фамилии. Для него Государь – понятие априори святое и замаранию не подлежащее. Как некогда отец пытался нас всех воспитать в любви к Царю и Отечеству – понятию неразделимому. Да только Боря быстро испортился и заявил отцу, что горазд их разделить и быть верным только Отчизне, но никак не самодержцу. Мол, в крайнем случае – конституции. Мерзости о Распутине, противные русскому сердцу и не вынуждают Аркадия, да и Петра и, кажется, Митю, пересматривать свои политические воззрения. Они отторгают всё это, как политические интриги, левую напраслину. И всё. Выходит, что не со старшего братца пример брать подобает, а с почти самого младшего. Да и с малого, Антоши – на что уж душа чистая, как и у сестрицы Евпраксеюшки. Так и подобает нам, мелкой сошке, но не люмпенам, а потомкам генерала (лишь два поколения как семье титул присвоен), верить в то лучшее, что дано русскому человеку: крепить веру в Царя-Господа-Народ, не мудрствуя лукаво. Высший свет пытается урвать больше власти в силу близости своей к ней, финансовые тузы зачастую желают изменить мир под свои корыстные цели, разночинцы и недоучки охмуряют себя марксизмом, словно опием, а таким как мы, «Новейшим дворянам», подобает составлять опору Трона. Если Новые, послепетровкие дворяне, и даже Рюриковичи (которые смотрели некогда, а может и до сих пор, свысока на самих Романовых, ибо до Смуты род Романовых безвестным был), добившись высокого положения, часто мутят воду и даже ратуют за республику вопреки логике своего существования, то нам – новоиспечённым, вылезшим в свет служением Отечеству, уж никак не подобает расшатывать устои. Хоть я в принципе не одобряю сословность общества, но так и должно быть. Иван должен помнить о своём родстве. Род жены старшего брата нашего – тот допетровский, столбовой, а Кирилл монархист завзятый, да и сестра его... Опять о ней подумал... Негоже так. Пришли вдруг в голову недавние слова одного каппелевского офицера, изрядного брюзги: «С некоторых пор не терплю литераторов. В моих глазах они – мерзкие циники, со стоическим хладнокровием созерцающие, как прочие друг друга режут, или пухнут от голода. Более того, пристально наблюдая страдания окружающих, они в душе непременно хотели бы лицезреть апофеоз этих страданий». Сделал курьёзную гримасу, чтобы подсластить пилюлю, как бы извиняясь за сказанное, поскольку он знал, что я грешу бумагомарательством». Для успокоения нервов Охотин бережно погладил тиснёные корешки двухтомника своего отца, изданного уже посмертно. Отец писал эту книгу с любовью, годами, выйдя в отставку. Отдал все последние стариковские силы составлению широчайшего обзора истории и самой сущности Русской Имперской армии от Николая I до Николая II. «Хоть что-то останется у меня от родительского дома, – не мог никак налюбоваться на двухтомник Сергей. – А выживу, будет время, так напишу вновь и о Японской, и о Германской. И даже лучше, глубже, чем в первой редакции».

6. Берег ушедших времён

Святой Георгий тронул дважды

Пулею не тронутую грудь.

Н. Гумилёв

Если бы в этот трагический момент нашей истории не нашлось среди русского народа людей, готовых восстать против безумия и преступления большевистской власти и принести свою кровь и жизнь за разрушаемую Родину, - это был бы не народ.

А. Деникин

Впервые в жизни Кирилл Ртищев оказался в совершенно ином, патриархальном мире, среди бородачей-уральцев. Всё казалось здесь столичному офицеру чудным и диковинным. Создавалось впечатление, что мир этот незыблем. И лишь много позже осознал Кирилл, сколь раним и шаток он оказался, когда в России всё встало с ног на голову. Но в первые дни Ртищев не понял, что имеет возможность созерцать неповторимый, уходящий в прошлое жизненный уклад. Если на казаков-стариков, как называли всех старше пятидесяти, традиционный образ поведения и мысли сохраняли своё влияние, то среди вернувшихся молодых фронтовиков, увы, уже нередко слышалось обращение «товарищ», так резавшее ухо каппелевца. Добрался отряд Ртищева до Уральска, ставшего для казаков вновь Яицком, сравнительно спокойно. Лишь раз вышла стычка с красным постом, да и тех кавалеристы перебили до последнего. По привычке город продолжали называть Уральском. С Февраля уральцы стали именовать себя вновь Яицким Войском, вопреки давнему указу Екатерины Великой. Вновь начали и Круг созывать131. За несколько дней, проведённых в переговорах с казачьим начальством, Ртищев, к разочарованию своему, понял, что опасная поездка вряд ли приведёт к ощутимому результату, к отработке взаимовыгодной стратегии. Слишком велико было стремление казаков к обособлению и самоуправлению. Кирилл так и заявил казакам, что Уральский Войсковой Съезд совершил непростительную ошибку, не оказав помощи доблестным каппелевцам, что не дало развить успех на Волге. Но и позиция Комуча, больше большевиков опасавшегося восстановления «дореволюционной» дисциплины и строевых частей вместо милиционных дружин, раздражала Кирилла. Старший офицер из комучевского штаба, дававший инструкции Ртищеву перед поездкой, напомнил, что «Народная армия не потерпит никаких Наполеонов» из казаков. В Яицке Кирилл уже общался с генералом Василием Акутиным - бывшим членом Государственной Думы и врачом, который оказался родственником друга Аркадия по Николаевскому училищу, Бородина, а также с генералом Матвеем Мартыновым132. Ртищев узнал, что с ноября семнадцатого года Уральское войсковое правительство окончательно отказалось признать Советскую власть и заявило о сохранении верности Временному правительству. Тогда большая часть уральских казаков ещё была на фронте. После развала фронта, сводная бригада под командованием генерал-майора Михаила Никаноровича Бородина и войскового старшины Сергея Гурьевича Курина, отличившегося под Раввой-Русской и Перемышлем, решила пройти тысячи вёрст на родной Яик по землям, где уже господствовала Советская власть, с боем. После них повторить такой переход стало труднее. Третий Уральский полк, тогда ещё полковника, Матвея Филаретовича Мартынова использовал политическую, хитрость. Был создан комитет, который заявил большевикам о признании их власти и стремлении казаков «искупить» свою «контрреволюционную» вину. Большевики решили бросить уральцев в Читу на усмирение атамана Семёнова. Советы выделили казакам эшелоны, но полк Мартынова повернул свои эшелоны на Уральск. Своё оружие уральцы не отдали, а спрятали его в соломе у задних ног лошадей в вагонах, то есть там, где навозу побольше было. Поначалу Уральское правительство возглавил социалист Гурьян Фомичёв. Михаил Никанорович Бородин отказался от войскового атаманства, как и старик генерал Любавин. В конце зимы восемнадцатого, знакомый Ртищеву, генерал-майор Георгий Кондратьевич Бородин, по прозвищу Буран, предложил Уральскому Войсковому правительству и новому военному командованию свои услуги. Начальник штаба Войска полковник Щепихин, естественно, захотел воспользоваться опытом Бородина, но вмешался съезд уральских депутатов. Абсурдное и недопустимое дело во время военных действий133! С апреля на Яик насели красные комиссара Антонова134. В одном бою казаки умудрились захватить аэроплан. Позже они научились его использовать. С июня в Уральске уже существовало авиационное подразделение. Летунами стали сами казаки – войсковой старшина Каплин и поручик Смердин. Наблюдателями при них – сотники Ларшин и Харчёв, а также хорунжий Портнов. Каждый житель Уральска знал их и гордился ими. Многие казаки, способные скакать под пули, не пригибаясь к шее коня, не отважились бы на такое дело, как «пархание под небесями». Отряд Ртищева из трёх каппелевских кавалеристов был размещён на постой в маленьком скромном домике с навощёнными полами и яблоневым садиком. Он стоял неподалёку от Столыпинского бульвара с особняком красного кирпича с усеченным углом, имевшем красивые балконы и мезонин. Строился особняк тот для наказного атамана. Но последним хозяином, заказавшем для балкона ажурные решётки с изящными вензелями «ГКБ», стал Георгий Бородин. Даже воздух в саду казался яблочно-терпким. Гулко гудел колокол, заглушая пение и споры. От домишки каппелевцев недалеко было пройти и к Войсковому собору Александра Невского, а до Петропавловской церкви – рукой подать. В качестве помощника и охранника к каппелевцам был приставлен казак-«старик» Феофилакт Проклович Мостовщиков. В отличие от большинства уральцев, он оказался на редкость словоохотливым и полюбил вечерние беседы с Кириллом, коего величал не иначе, как «Ваше Благородие», чувствуя в нём истинного столичного офицера, себе не ровню. Подобный пиетет со стороны, годящегося ему в отцы человека, к тому же – вольного казака, несколько смущал Ртищева, но приходилось мириться с его причудами.

- Ковуна шолёного135 не желаете ль отведать, Ваше Благородие? – спросил Мостовщиков в тот октябрьский вечер Ртищева.

- От чего бы и нет, Феофилакт Проклович, - улыбнулся Кирилл.

- Мудрённые времена по Расее наштупают, Ваше-скородие. Вот Вы, человек учёный, а я-то и грамоте-то почти не знаю. Вот Вы бы мне и пояшнили, - степенно и неторопливо оглаживая свою окладистую, посеребрённую сединой бороду, начал казак. - Вот ведь крашные... людишки-то никчёмные, никакому понимающему человеку ненужные, ни к какому делу оне не пригодные. Но убивать хорошо научилися – шкоро некому и мёртвых хоронить будет. Откуда такие на Руси берутся? Чи-иго хотят?

- Так, Феофилакт Проклович, история обернулась, - смутился Ртищев, не зная, что и ответить.

- Всё, говорят, из Питера пошло. Смута вся, - казак с хрустом надрезал сочный арбуз.

- Да, Феофилакт Проклович, там всё и началось. В столице вся интеллигенция и даже часть офицерства разуверились в успехе войны и стали во всём винить Государя, Его окружение. Среди них были и предатели, жаждущие захватит власть и просто глупцы. Они и солдат развращать начали.

- Народ пошёл хитрее самого гличанина136. И для чиго оне так? Жили, можно сказать, в довольстве, и по закону Божьему и людскому и, ошобенно, казаки наши. А год назад - вон оно как - все как один очумели. Казалось бы, Царя не стало, так задумайся: как дальше быть, чтоб порядок удержать? РаботАть побросали и – ну галдеть, да кричать. Послушал я разок крикунов, что с фронта пришли. Думал, что говорить будут, как на станичном сходе заведено. Так не дослушал – тошно стало от них. Лаяться тараторки горазды. И чиго там только не кричали: Бога и Царя не надоть, отцов-матерей не слушай, начальству не повинуйся. Иногородние больше кричали. Но и казаки молодые поддакивали, что греха таить. Нонче каждый урядник норовит в атаманы. Казацкая молодёжь всё куролесит - пьёт, как никогда не пила. Кизлярку, да бузу137 хлещут. И - безнаказанно. Шельмованный казак пошёл, Ваш-бродь. И дети от них такие будут. Ой, недобрые времена грядут...

- Да, Феофилакт Проклович, заметнее ныне пьянство повсюду, не только у вывески с двуглавым орлом, как до Февраля было, но ненасытное какое-то, грязное, до полного скотства. До смуты и борцы с пьянством на виду были138. У вас здесь ещё народ не так испорчен. А что в столицах делается, на фронтах перед Миром Похабным! Слышал, что когда ваши казаки целыми полками возвращались, то строем подходили к старому Михайло-Архангельскому собору и, только отслужив молебен, разъезжались по домам на долгожданный отдых. У вас пока порядок есть.

- Собор-то - святыня для всех уральцев. От веры покамест они не отвернулися – дело-то сличное139. И тут под зелёной «орлёной» вывешкой «Казённая винная лавка», что до Японшкой появились, за перегородкой с шеткой продавали зелье двух шортов, очищенное и нет. По четвертям, шороковкам, соткам и мерзавчикам разлитое. Благо, от храмов Божьих подальше таковые заведения штояли. Но ведь почти и не пили-то казачки наши. Нонче и в присутствии девушек пить себе позволяють. Креста на них нет! Что киргизцы, аль трухменцы какие! А курева до Германской во вшём Войшке не видать вовше было. Молодой казак при нас курить не шмел, даже, ежели и никонианин он. А нонче всякий щенок, и свой – старой веры, как с фронта – так и курить. Эвтот дым в нос сотенному пущать могёт. Ручицы швои в карманах, цигарку посасывает, так и с дедами говорит. Знать нас не желають. Не блинник какой там – казак! Могёть даже на фронте яроем был... Таковая молодёжь уж и не послужит, как мы прежде служили. Но нынешний атаман за порядок стоит. Его и поддержим, да по-штариковски с ослушниками, да охальниками разделаемся. Мутят ишо дела богомерзкие и околотени-шараматки140, - казак насупил густые седые брови, нависающие над добрыми серыми глазами. Нечестивцы власть в штолице взяли, от того все беды пошли наши.

- Дай-то Бог атамана сильного...

- А домой такой солдат возращаица, там его старуха-мать встречает штрого: брось, дескать, цигарку, каторжный, поклонися старухе в ноги, тогда пущу на порог! Аль убирайся вошвояси по добру по здорову. А старухи у нас «шурьёзные» и приходится ослушникам и им подчиняться и, таким образом, весь большевизм сразу вон из головы141.

- И ругани матерной у вас тут до сих пор не слыхал, Феофилакт Проклович, не то, что вне войсковых земель142.

- Есть грех и у нас. Раньше матерного шлова слышно в Войшке не было. Казаку, не привыкшему к такому, а тем, кто штарой веры – особливо, ухо оно режет. Токмо от иногородних и шлыхали мы. Нонче и от швоих, что с фронта. Десяток бы линьков эвтому в спину143. Был у нас эвтовый всего один казак давненько. Да исписал ему войсковой нагайкой спину, что пряник городецкий. А нонче не тронь такого...

- И на фронте уральцы стойкостью славились. Не разлагались, как иные, Феофилакт Проклович. В ноябре семнадцатого, когда большевики издали приказ о снятии погон, уральские офицеры с болью порешили снять погоны, прежде чем этот приказ дойдет до улан. Этим они хотели подчеркнуть, что если разрушается старая армия, то символ её чести не подобает подвергать оскорблениям. Вся Русская армия сняла с себя, наконец, погоны. Но ведь прежде, чем восстановить их, следует погоны заслужить, - с болью промолвил Кирилл.

- Так оно и есть, Ваш-бродь. Дело в том, что Царя не стало. Ни Николая, ни того, что должОн быть в голове у каждого – ума раштройство и пошло. «Делай всё, что прикажет начальник, но против Бога и Царя не выштупай!» Веками так и служили наши предки. А как быть теперя? Чиго токмо от казачков не услышишь! Кто - в лес, кто – по дрова. Один кричит за рипублику с Царём, другой - о самодержавии, но без Самодержца. Главное, что всех тут волнуить - не отберут ли землю, дескать, у казаков безземельные пришлые? От того обошобляться казачки хочут. Думаю иной раз: атаманы-молодцы, чай не пушты ли головы ваши? Неблыжно144 Вам говорю, Ваш-бродь.

- Верно говорите, Феофилакт Проклович, во вред казакам обособление. Не уцелеть им по отдельности в борьбе с большевиками, а без всей России - и от иноземного врага. А что Вы думаете об атамане Мартынове? У меня создалось впечатление, что он человек смелый и решительный.

- Поначалу не пондравился мне он. Тощий, маленький и всё юркает голубенькими воштрыми глазками. Бородёнка рыжеватая без густоты... И подумал тогда, чтоб атаманом стать ты, брат, рылом не вышел. И почище тя есть. Буран - вон каков: бородище лопатой, раздвоенная, взгляд прямой, степенный. Такому и доверия больше. Но не те времена. Пригляделся к Матвею Филаретычу. Семья их с хутора Мартынова Каменской штаницы всегда за неделимость Войшка и порядок штояла. Когда учился Матвеюшка в шедьмом классе Уральского Войшкового училища, отросла у него бородка. Начальник сбрить велел, но Матвей, по вере старой, отказался. Попросили его из училища, но он и сам дальше учился! Затем пехотное окончил и - добровольцем на Японшкую. Вернулся с грудью в крестах. Подумал я, глядя на те кресты, что заздря их не вешали. В Германскую, говорят, не залегал, не прятался, а в самое пекло лез. Служить заштавили его в гвардии под генералом Ханом145, из басурман. Тоже непросто так... Почесал затылок старый Феофилакт, да и смекнул, что правильным полевым атаманом Мартынов будет. Даже и штариков он, как в старину, жалует. Пришёл к старику-казаку, известному ветерану, полному Егорьевскому кавалеру, за вошемдесят ему перевалило, уряднику Рожкову Сигней Давыдычу146 на поклон. Беленький Егорий почитается поболе всех других наград. Штал просить его вштать на защиту от нехристей эвтих. Могучий телом ещё и духом казачина пошёл воевать. В Бухарском походе Рожков пушку из-подо льда Амударьи выташкивал. В шемнадцатом старик поехал повидать сына на фронте. Захотел у казаков там знаменосцем стать. Говорят там, где он при орденах со знаменем в руке появлялся, революцьённые смутьяны сразу умолкали. Не дай мне Царь пайку, ежели неправду говорю Вам.

Удаляясь ко сну, Мостовщиков сказал Ртищеву:

- Вдругоряд расскажу Вам об Илецком деле, да о Мокии Кабаеве.

Ртищеву по душе пришлось слушать речи старика-казака, от которого веяло патриархальностью и покоем. «Окажись взвинченный герой Достоевского, издёрганный петербуржец, в его доме, дал бы уралец ему стакан воды и сделал бы вид, что ничего особенного не происходит. Успокоил бы и Раскольникова», - невольно подумал Кирилл.

На другой день, возвращаясь после ужина с офицерами, Кирилл услышал размеренный, негоромкий напев низкого мостовщиковского голоса: «Яик ты наш Яикушка, Яик, сын Горынович, про тебя, про Яикушку, идёт шлава добрая. С вершин взялся ты, Яикушка, до славного ты до моря, до моря до Каспицкаго». Ртищев заглянул за распахнутую в комнату старика дверь. На стене красовались портреты Государя и Государыни. Из окон, чинно завешанных кисейными занавесками, струился желтоватый свет. Подоконники были уставлены маслянистыми бальзаминами и пунцовой геранью. На столе, прикрытым плетённою узором скатертью, стояла зелёная пузатая стеклянная лампа с фарфоровым абажуром, фотография покойной хозяюшки в нехитрой рамке и коробочка, склеенная раковинами. В углу висел большой Спасов лик в фольговом киоте, перед которым Феофилакт Проклович разжигал лампадку. На полочке лежали, ставшая каменной, просвира и несколько обгорелых восковых свечей.

- Вот, Феофилакт Проклович, прибыл к Вам о деле Илецком послушать, - улыбнулся Кирилл.

- «Ешь пирог с грибами, а язык держи за зубами», – говаривал родитель мой. Да, тараторкой старым штал Феофилакт. Жена померла и словом перекинуться не с кем штало...

- Раз народ к Вам послушать тянется, значит не пустословие это, - заметил Ртищев.

- Так вот, красные насилие таковое учинили, что пошло отрезвление не токмо казаков-стариков, но и «чумных» фронтовиков. Прибыли нежданные-незванные гошти, да начали хозяйничать. Взбунтовались линейные штаницы, что по Илеку-реке. Матросы довели жителей штаницы Изобильной до бешенства и казаки неожиданно обрушилися на наглого врага. Всех порешили, до полшотни, пушками и пулемётами разжились. Походного охранения большевички не выставили, вот и угодили в засаду. Перебили казачки вшех разбойников, да под лёд спустили. Вешна только начиналась. Понимали, что придут крашные их карать и в штанице Буранной созвали штаничный сбор. Есаула Сукина выдвинули, потом и подъесаула Донецкова. Узнали, что от Оренбурга по железной по дороге на Илек двинулся отряд губерншкого комишара Цылингова, из пленных австрияков (Цвиллинга), в шемь-вошемь сотен. До того крашные ультиматуму пришлали, дескать, мы все шдаться должны, а не то – как Оренбург захватили, так и Уральшк к рукам приберуть и тогда – пеняй на себя. Собрали казаки по малу, но со всех штаниц ближних по отряду. К линейным штаницам подходили казачки от низовых штаниц. Большевики швои порядки шразу грубо уштанавливать стали. Заштавляли казаков кокарды с погонами сымать, но казаки упорствовали. Начали людей арештовывать, угрожать. За освобождение требовали выкуп. За попытку побега, в назидание, раштреляли сотника Юдкина, кавалера трёх боевых орденов! Он сумел вырвать винтовку у одного крашного, да огреть того прикладом, заштрелить другого. Шпрятался сотник в зарослях, да выдал его продавшийся казак. Из домов каждому выходить под штрахом смерти запретили. Штали хлеб отбирать. Комишар приказал раштреливать тех, у кого найдут, оружие. Окружали недовольных, в воздух палили, да шлучайно одного подхорунжего убили. Казаки требовали от крашных убраться вон, но тех уж набралось до полутысячи, за шчёт примкнувших иногродних. И ничи-иго оне не боялись. Тогда на церковную колокольню Илека тайно посадили старого казака Небатеева. Он должОн был ночью ударить в набат. Долго пришлось на холоду прибывшим из соседних станиц казакам ждать, покуда в Илеке не ударит набат, по которому казакам на Илек подобало ринуться. По окрестностям Илека-города повырезали крашные посты. Крашные стали обштреливать казаков из самого Илека, те в ответ решили немедля атаковать. С криком «ура» двинулися по льду Урала на Челышевскую мельницу, где засел пулемётный отряд крашных. Пулемёты они поставили на крыше амбара мельницы и наступавшим сильно дошталось. Вёл казаков командир Студёновской дружины, «фронтовик», подхорунжий Тишков, руководил войшковой старшина Балалев. Он велел самым метким штрелкам подбивать красных пулемётчиков. Одним из штрелков был матёрый воин, Егориевский кавалер – сотник Олсуфьев. Патрон не хватало, а крашные могли, ой, от души казачков швинцом поливать. Как перештрелял Олсуфьев патроны все свои, так и в бой с одной шашкой бросился.

- А не воевал ли Олсуфьев в Японскую? – спросил Ртищев, смутно вспоминая это имя по рассказам Глеба Охотина.

- А то как же, Ваш-скородь, там и повешили Ануфрию Онисимовичу первых Егориев. Знатный казачина. Силач, хучь и старик. На десяток годков меня моложе.

- Да-да... Видел я его раз мельком на германском фронте... Стало быть, ему лет пятьдесят пять должно быть?

- Так точно и выходит ему. Но мы, старики, не робеем. Рожкову-то за восемьдесят и одна нога его деревянная... Так вот, первая цепь из Студёновской, Кинделинской и Головской дружин, с одними вилами, да косами уже бештрашно шла на Челышевскую мельницу. Вёл её урядник Пётр Загребин – вот ярой! Кто с песнями на устах в бой бежал, кто – зубы штиснув. Кое-кто дробовики имел – лётками147 палили. Ошобенно отличился казак Штепан Портнов, в одиночку пошедший на пятерых крашноармейцев с пулемётом. Пулемётчика порешил, но и сам пал, дав возможность казакам переколоть пулемётную команду. Казак Прокопий Колкатин бился врукопашную один с шестерыми. Одолеть его не смогли. Ошобо отличилися старики Рожков, отец и сын Павлычевы и Тишковы! Урядник Горбачёв зашёл крашным с боку и внёс замешательство. Исход боя решил подход двух опоздавших дружин – Мустаевской и Бородинской. Отличился и Дубов из Бородин-посёлка. Побежали большевички! Жители гнали их и не щадили. Женщины с отроками забивали йих, чем под руку попало... Хоронилися крашные по чердакам, да погребам. Кое-где и хитрили: белый флаг выкинут, а как казаки подойдут – палят на поражение! За эвтокое бесстыдство казаки люто рашправлялись. Иные трушливые крашные, с началом боя, ушкакали из Илека и спаслись. Комишар йихний, Ходаков, с мурлом, оплывшим не то от ветра, не то от пьянштва, увёл с шобою награбленное. Но поймали его оренбургцы. При нём нашли шестьдесят пять тыщ рублёв контрибуции. Доштавили его обратно в Илек, где жители и порешили. Как и других пойманных, комишаришку учекушили148 колотушкой по голове и спуштили в прорубь. Опускали пленного в прорубь, вытаскивали и опять опускали до тех пор, пока тот в ледяной штолб не превратится и - опускайся куме на дно. Пощадили только дохтура, фельдшера, да двух сештёр милосердия. Не больше вошьмидесяти крашных спашлось – десятая доля... Немалые потери понесли и казаки. Много раненых было. В Уральске шанитарный отряд соштавили и в Илек пошлали. Абы не такие ярои, как Рожков, Олсуфьев, Колкатин, Загребин, Портнов – не одолели врага бы. Так и началася война наша, казацкая. Лютовали казачки, слов нет. Но и не на пуштом месте.

- Мне известны зверства большевиков, Феофилакт Проклович. Думаю, что жестокость уральцев понятна и может быть оправдана пред Отчизной и Богом.

- Уральцы с оренбургцами созывали партизанские и штаничные отряды и начали налёты на Ташкентшкую железную дорогу, что от Оренбурга с Шамарой в сам Туркештан ведёть, - продолжил казак-старик, вздохнув и покачав головой. - А на Страстной неделе, попёр на Войско отряд крашный тыщ в пять человек. С интилерией и бронепоездами. Шли от Саратова. Посёлок Зелёный разорили. Все казаки убежали из него, но ошталось пара казачек и священник. Их поубивали, изуродовав. Тогда Мартынов начал соштавлять швои дружины. Одну таковую дружину в две сотни повёл Михаил Никанорыч Бородин – инерал толковый. Большевики начали удирать, хучь и куда поболе сил имели. Но в начале лета фронт уж к Уральску приближаться штал. От Комуча Вашего тогда оружия немного нам подброшили. Но всё одно – не хватало. И людей у крашных куда больше нашего. Думал я тогда, что-то не так тут. Без Царя-то с Россией-то. И что же такое делается? Не на германца, а брат на брата войной идёть! И пошёл я тогда, с другими стариками, в бой. Выше белого креста – токмо деревянный, говорят. С тем и на Японшкую шёл я тогда: либо на грудь крест, либо – деревянный на пустыре... Тятя мой – ярой Икана, аккурат все ногти соштригал, да и откладывал в мешочек. И так - всю жисть швою. Авось, пригодятся на том свете, ежели по крутой горе лезть придётся, говаривал. Иные, кто веры старой, в перстнях обрезки ногтей ношут.