Дорога обратно

Андрей Ланиус

Дорога обратно

Глава 1 Письмо

Под утро, часа в четыре, Шпагин проснулся от ощущения удушья – он набирал полную грудь воздуха, старался втянуть его в себя как можно глубже, и с ужасом чувствовал , что воздуха все равно не хватает – он задыхался.

Протянул руку, хотел включить лампу, нащупал вместо нее рюкзак, все вспомнил и облегченно подумал: высокогорная станция, высота четыре пятьсот, ведь предупреждали.

Осторожно, чтобы не потревожить соседей, вылез из спальника, надел обувь, ощупью стал пробираться к выходу из деревянного сборного домика. Нашел в темноте дверь, откинул крючок, стал спускаться на короткой дощатой лесенке, и вдруг застыл ошеломленный: в черном, абсолютно черном небе висели невиданные звезды висели невиданные звезды – огромные, тяжелые, словно набухшие светом, они висели над самой головой, казалось - протяни руку и срывай звезды целыми гроздями. А через все небо, от одного края до другого, лилась световая река. Лилась, переливалась, таинственно мерцала, уходила за гребни гор и там терялась в туманной дали. «Снится мне всё это, что ли? Ведь не бывает такого на самом деле!»

Он с силой потер, помотав головой, но небо – невиданное доселе, чудовищно-прекрасное, дух захватывающее- осталось таким же.

« Боже мой, - подумал Шпагин, - такая невероятная неизбывная красота, такая высота и чистота, и здесь, под этими звездами, может твориться зло?!»

Он постоял немного на каменистом взгорбке не в силах оторвать взгляд от удивительной картины, раскинувшейся перед ним, потом прошел дальше к самому краю морены, за которым начинался спуск и обрыв, а там дальше, под звездным светом, видна была серя лента ледника. Снова отражение небесного Млечного пути она тоже текла незаметно глазу – по четыре-пять сантиметров в час, и в отличие от той, небесной реки была почему-то грязно-серого цвета. Еще одно потрясение, которое испытал Шагин вчера днем, когда прилетел сюда на вертолете, и его подвели к краю морены, чтобы показать дневник. – всю жизнь он считал, что ледники ослепительно белые. Но вот оказалось, что даже здесь, на высоте около пяти тысяч метров, снег и лед постепенно темнеют.

Он стоял на изрезанном, ноздреватом, словно губка, краю обрыва и всматривался туда, на высоте четырех с половиной тысяч метров должен находиться человек, из-за которого Шпагин проделал весь этот длинный извилистый путь – сначала пешком, потом на поезде и, наконец, на вертолете, который перебросил его сюда из Айбулака.

Путь был длинный не только потому, что пришлось преодолеть перевалы и ущелья, подъемы и спуски, километры и целые горные хребты. Это было еще полбеды. Преодолеть надо было нечто гораздо более трудное: нагромождение лжи и путаницы фактов. И если сейчас он стоит здесь, то лишь потому, что прошел почти по всей извилистой цепочке, прошел от самого начала, а когда начинал, и представить себе не мог, что приведет она его сюда, в эту горную котловину под самым небом, где расположилась эта единственная в своем роде станция по изучения ледника и где предстоит ему, наконец, встретиться лицом к лиц с человеком все линии его поиска.

Замыкались?! Или рассыпались?! Это покажет завтрашней день.

С чего все началось? Впоследствии Шпагин несколько раз возвращался мысленно к этому моменту, и каждый раз почему-то всплывало другое: то это было письмо, которое задело, взволновало чем-то; то ему казалось, что все началось с вопроса дочери – она прочитала фантастический рассказ и стала спрашивать, может ли так быть; а однажды ему подумалось, что во всем была виновата погода: в тот день дул влажный северо-западный вечер – такая редкость в Средней Азии. Он гнал раскинутые косматые тучи, казалось дышал соленой волной, океанскими просторами., Шпагин ходил по улицам, как пьяный, не мог надышаться, вспомнил свое приморское детство, шестнадцатую станцию, все, что было тогда. Пришел домой, а тут со своими вопросами, и среди других писем вот это письмо.

Внешне спокойное, ровное, с тщательно подобранными и подогнанными друг к другу словами, оно кричало где-то там, глубоко внутри, кричало старой, давно ставшей привычной, и в то же время не проходящей болью.

« Уважаемый Ким Шпагин!

Простите, что обращаюсь к Вам так, но не знаю Вашего отчества, я не нашла его нигде. Прочитала Вашу последнюю статью, узнала, что Вы юрист и всю жизнь занимаетесь вопросами воспитания молодежи, и я решилась Вам написать в надежде, что может быть Вы мне поможете, хотя до сих пор никто мне помочь не мог.

Я уж совсем было смирилась со своей бедой, совсем было руки опустила, потеряла надежду. Но сердце не камень, тем более сердце матери. Оно цепляется за каждую соломинку, за малейший проблеск. И вот прочитала Вашу статью, и что-то встрепенулось в измученной, изверившейся душе, что-то мелькнуло такое, что заставило меня взяться за перо и писать Вам. И дело не в тех фактах, которые Вы приводите, и даже не в тех мыслях, которые Вы высказываете, а в чем-то другом. Может быть в том, как Вы об этом говорите, с какой болью, с каким пониманием. Чувствуется, что Вам самому много пришлось пережить, и детство у Вас было тяжелое – это всегда чувствуется. Детскую обиду, юношескую ошибку Вы ощущаете всем сердцем, человек Вы неравнодушный, мимо чужой беды не пройдете – вот почему я решилась Вам написать.

И дальше шла история ее сына, история странная, загадочная, фантастическая, во многом даже противоречивая. было тяжелое -еже не в тех мыслях, которые Вы высказываете, а в чем-то другом. аставило меня