Я всегда есть я

— Я... я хотел... — Славик запутался. — Я хотел доказать, что я не маленький...

Док посмотрел на него с брезгливостью.

— Ты и есть маленький. И жалкий. Ты предал друга ради того, чтобы почитать его стихи. Это низко, пацан.

Он сунул тетрадь в карман своей куртки.

— Это я забираю. Пусть Ремезов знает, что его поэзия теперь у меня.

— Отдай... — прошептал Славик. — Пожалуйста...

Док наклонился к нему, и Славик увидел свое отражение в его холодных глазах.

— Приходи завтра. Вечером. У насосной станции. Если хочешь вернуть — приходи. Только один. И если расскажешь кому — я тебя найду. Понял?

Славик кивнул, не в силах вымолвить слово.

Док выпрямился, махнул рукой своим, и они пошли прочь, оставляя Славика одного на мосту.

Солнце пекло нещадно, но Славик дрожал, как в лихорадке. Он предал. Он отдал Костину тетрадь. Он даже не попытался защитить.

Он сполз с парапета и побрел домой, шаркая ногами по горячей пыли. Тень его была маленькой и жалкой, совсем не такой, какой он представлял ее вчера.

А где-то далеко, за рекой, уже просыпался Костя, не зная, что его душа теперь лежит в кармане у врага.

Глава 4. Трещина в стекле

Четвертое июля 1971 года. Вечер.

День клонился к закату, но жары не убавлялось. Небо над Каменском-Уральским стало свинцово-серым, тяжелым, словно кто-то натянул над городом грязное полотно. Где-то за Синаркой, над трубами завода, клубились низкие тучи, и в них вспыхивали сухие, беззвучные молнии — предвестники грозы, которая так и не решалась разразиться. Воздух был густым, неподвижным, пахло нагретым металлом и пылью, которая оседала на всем: на подоконниках, на листьях тополей, на волосах. Даже птицы замолчали, спрятались в тени, и только где-то далеко, за рекой, монотонно гудел завод — этот гул был как пульс больного города.

Место действия: Двор за гаражами, за школой №1.

Это было их место — заброшенный пятачок земли между ржавыми гаражами и забором школы. Здесь валялись старые покрышки, битые бутылки, ржавые пружины от диванов. Пахло бензином, машинным маслом и скошенной травой, которая пробивалась сквозь асфальт. Посередине стоял перевернутый ящик из-под бутылок — это был их стол. Рядом — скамейка, сколоченная из досок Олегом еще в прошлом году. Здесь они собирались, чтобы поговорить, покурить, помечтать. Здесь был их мир, маленький и безопасный.

Но сегодня этот мир давал трещину.

Славик пришел первым.

Он сидел на скамейке, сгорбившись, и смотрел в землю. В руках он вертел камешек, подбрасывал его и ловил, но руки его дрожали. Он пришел раньше всех, потому что не мог дождаться, когда же это случится. Когда Костя узнает. Когда Олег его убьет. Когда мир рухнет.

Он не спал всю ночь. Лежал в своей кровати, смотрел в потолок и видел глаза Дока — холодные, прозрачные, безжалостные. Он видел, как Док засовывает тетрадь в карман куртки. Он слышал его смех — громкий, резкий, глумливый.

«Ты предал друга ради того, чтобы почитать его стихи. Это низко, пацан».

Славик сжался в комок, обхватил колени руками и уткнулся в них лицом. Он плакал — тихо, беззвучно, так, что только плечи вздрагивали. Он плакал не от страха. Он плакал от стыда. От понимания, что он — ничтожество. Что он предал. Что он не смог защитить даже чужую тетрадь, не то что друга.

Он услышал шаги и поднял голову.

Шел Костя.

Он шел медленно, как всегда, с той своей небрежной, ленивой походкой, которая была ему свойственна. В одной руке он нес кожаный портфель, в другой — сигарету. Лицо его было спокойным, даже скучающим. Но Славик увидел его глаза — и похолодел.

Глаза у Кости были пустые. Стеклянные. Как у мертвого.

— Костян... — Славик встал, и ноги его подкосились. — Костян, я...

Костя остановился. Посмотрел на него. Молча.

Славик хотел заговорить, но слова застряли в горле. Он открыл рот, закрыл, снова открыл.

— Я... я... — он захлебнулся. — Прости меня...

Костя продолжал смотреть. В его взгляде не было злости. Не было удивления. Не было даже разочарования. Там была только пустота. Бездонная, черная пустота.

— Где она? — тихо спросил Костя.

Славик понял, что он уже знает. Что кто-то уже рассказал. Что все кончено.

— У Дока... — прошептал он. — На мосту... он забрал...

Костя кивнул. Медленно, как робот.

— Понятно, — сказал он. Голос его был ровным, безэмоциональным. — Ты украл тетрадь. Пошел к мосту. Встретил Дока. Отдал ему.

Это было не вопрос. Это была констатация факта.

Славик кивнул, не в силах вымолвить слово.

Костя посмотрел на него еще секунду, потом отвел взгляд.

— Уходи, — сказал он.

— Костян, я...

— Уходи, — повторил Костя. — Пока Олег не пришел.

Славик хотел возразить, хотел умолять, хотел упасть на колени. Но он увидел, что это бесполезно. Костя уже не слышал его. Костя уже был где-то далеко, за пределами этого двора, за пределами этого мира.

Славик развернулся и побежал. Бежал, не оглядываясь, через гаражи, через двор, через улицу. Бежал, пока не упал за углом дома и не забился в конвульсиях, рыдая в пыль.

Костя остался один.

Он сел на скамейку, положил портфель рядом, достал сигарету, закурил. Руки его не дрожали. Лицо оставалось спокойным. Но внутри у него что-то оборвалось. Что-то важное, что держало его на плаву.

Он курил медленно, глубоко затягиваясь, и смотрел, как дым растворяется в тяжелом, неподвижном воздухе. Он думал о тетради. О тех страницах, которые он исписывал ночами. О тех строках, которые были его кровью, его потом, его душой.

Теперь эта душа лежала в кармане у Дока. Теперь Док будет читать ее. Будет смеяться. Будет показывать своим ребятам. Будет говорить: «Смотрите, сын алкаша пишет стихи! Это же гениально!».

Костя сжал кулаки так, что ногти впились в ладони. Но лицо его оставалось спокойным.

Он не плакал. Он не кричал. Он не рвал на себе волосы. Он просто сидел и курил, и смотрел в никуда.

Потому что плакать было бессмысленно. Кричать было бессмысленно. Все было кончено. Его душа была украдена. И он ничего не мог сделать.

Он был бессилен.

Олег пришел через десять минут.

Он пришел не один. С ним был Глеб.

Олег шел быстро, нервно, размахивая руками. Он уже знал. Славик, рыдая, рассказал ему все по телефону, прежде чем Костя успел его остановить.

— Костян! — Олег подбежал к скамейке, глаза его горели лихорадочным огнем. — Костян, ты чего сидишь? Мы сейчас пойдем! Мы найдем этого урода! Я его убью! Я его на куски порву!

Костя медленно повернул голову. Посмотрел на Олега.

— Сядь, — сказал он тихо.

Олег замер. Он не ожидал такого спокойствия. Он ожидал криков, слез, проклятий. Но не этого.

— Костян... — он сел рядом, но продолжал дергаться, как на пружинах. — Мы не можем это так оставить. Он забрал твою тетрадь. Твою! Понимаешь? Это же... это же как душу украсть!

— Понимаю, — кивнул Костя.

— Так давай пойдем! — Олег вскочил. — Найдем его, отберем, и я ему морду набью! Я ему все зубы выбью!

— Сядь, — повторил Костя. Голос его стал жестче.

Олег сел, но продолжал смотреть на Костю с недоумением.

— Костян, ты чего? Ты чего такой... тихий?

Костя не ответил. Он посмотрел на Глеба, который стоял чуть поодаль, прислонившись к гаражу, и молча курил.

— Глеб, — сказал Костя. — Ты что скажешь?

Глеб подошел, сел на ящик напротив. Он посмотрел на Костю, и в его взгляде было что-то новое. Что-то, чего Костя раньше не видел. Не жалость. Не сочувствие. А... понимание?

— Я скажу, что Олег прав, — медленно произнес Глеб. — Нельзя это так оставлять.

Олег торжествующе посмотрел на Костю.

— Вот! Глеб тоже так считает! Пойдем!

— Но, — продолжил Глеб, — это не значит, что мы пойдем и набьем ему морду.

Олег разочарованно выдохнул.

— А что тогда?

Глеб посмотрел на Костю.

— Это значит, что мы должны вернуть тетрадь. Любой ценой.

Костя молчал. Потом медленно кивнул.

— Любой ценой, — повторил он.

Глеб встал.

— Тогда поговорим с Доком.

— Поговорим? — Олег фыркнул. — Ты чего, Глеб, с дуба рухнул? С ним не разговаривают. С ним дерутся.

— Нет, — покачал головой Глеб. — С ним разговаривают. Просто по-другому.

Олег хотел возразить, но Костя положил ему руку на плечо.

— Подожди, Олег, — сказал он тихо. — Послушаем Глеба.

Олег замолчал, но было видно, что он не согласен. Он сжал кулаки и смотрел в землю.

Глеб посмотрел на них обоих. На Олега, который готов был убивать. На Костю, который уже умер внутри. И впервые за все это время он почувствовал, что его «философия непривязанности» дает трещину.

Он привык быть выше этого. Он привык наблюдать со стороны, как за персонажами книги. Он привык считать, что его спокойствие — это мудрость. Что его отстраненность — это сила.

Но сейчас он понял, что это не так.

Его спокойствие было роскошью. Роскошью, которую он покупал за счет равнодушия к боли других. Он мог позволить себе быть спокойным, потому что ему не было больно. Потому что его душа не лежала в кармане у Дока.