Масть червей

— А это немец, что ли? — спросил он, кивая в мою сторону. — Немцам я не доверяю. Они слишком правильные. Слишком честные. Честный человек в нашем деле — это первый кандидат в покойники.

— Это наш ум, — перебил Давидовский с неожиданной для него твёрдостью. — Не тронь его. Без него всё развалится.

Калустов тогда обиделся. Но обиды его были как у кошки — неглубокие, незлопамятные. Через минуту он уже снова лез обниматься, хлопал меня по плечу и рассказывал про Еремеева с таким воодушевлением, будто речь шла не о живом человеке, а о мешке с золотом, который нужно только подобрать с земли.

— Водку пьёт, вот как я вам докладываю! — его глаза горели, усы топорщились, и он то и дело приглаживал их нервным жестом. — Один, в доме, без жены. Сторожиха старая, глухая, как пень. А денег — пачкается! Я к нему вхож, да-с, вхож уже три года. Чаи гоняем, о жизни беседуем. Он меня за приятеля держит! Я ему скажу: так и так, есть добрые люди, хотят взаймы под расписку, проценты небольшие, дело верное. Он пьяный — что хочешь подпишет. А потом, может, и помрёт, и никто не вспомнит, кому и сколько задолжал.

«— Не помрёт», — сказал я тихо, и в комнате сразу стало холоднее. — А если и помрёт, то не сразу. Нам не нужны трупы, Калустов. Трупы привлекают внимание. Внимание привлекает полицию. Полиция привлекает следователей. А следователи — это конец всему. Нам нужно, чтобы всё было законно. Чтобы вдова или кредиторы не пришли и не заявили о мошенничестве. Поэтому порядок такой: сначала — шампанское, потом — расписки, потом — закладные на дом и лавки. Через три месяца он сам не вспомнит, сколько подписал. А если вспомнит — будет поздно. Бумаги будут лежать в суде, заверенные нотариусом. И ни один судья не поверит пьяному старику, который пытается оспорить свои собственные подписи.

Мамонов, который всё это время стоял молча, вдруг хлопнул ладонью по столу. Звук был такой, словно выстрелили из пистолета.

«— Я в деле», — сказал он. Всего три слова, но в них было больше веса, чем в речах Давидовского и Калустова вместе взятых.

Протопопов тяжело поднялся из кресла. Его рыхлое лицо блестело от пота, но глаза смотрели твёрдо. Он протянул мне волосатую, как у обезьяны, руку, и я пожал её, чувствуя холод его перстней.

«— Я тоже», — сказал он. — И, Шпейер, запомни: я вкладываю деньги. Если дело прогорит, я разорюсь. А я не люблю разоряться. Очень не люблю.

Давидовский уже плясал по комнате, не в силах сдержать возбуждения. Его пальцы тряслись, глаза блестели, и он то и дело проводил языком по губам — привычка, которая выдавала в нём человека, чьи нервы натянуты до предела.

— Господа! Господа! — восклицал он, хватая то одного, то другого за рукава. — Это исторический момент! Мы создаём не просто шайку — мы создаём империю! Финансовую империю, которая будет держать в кулаке всю Москву!

Массари, которого никто не спрашивал, что-то жевал в углу, добыв откуда-то кусок пирога. Калустов сверкал глазами, уже прикидывая, как потратит свою долю. Протопопов вертел на пальце перстень. Мамонов курил, глядя в огонь камина, и лицо его было непроницаемым. А я стоял у окна и смотрел на вечернюю Тверскую.

Внизу горели фонари — их только недавно установили по всему Бульварному кольцу, и москвичи ещё не привыкли к этому новшеству, считая его расточительством. Шли барышни в светлых платьях — летние сумерки позволяли не кутаться в шали, и они пользовались этим, выставляя напоказ кружева и ленточки. Дремал извозчик на козлах, надвинув картуз на самый нос. Два студента спорили о чём-то, размахивая руками. Где-то вдалеке звонил колокол — то ли к вечерней службе, то ли просто почудилось.

Никто из этих людей — ни барышни, ни извозчик, ни студенты, ни городовой на углу, — никто из них не знал, что прямо сейчас, над их головами, в гостиной дома Любимова, собралось чудовище. Имя ему было — «Клуб червонных валетов». Мы познакомились. И это знакомство стоило одной человеческой жизни — той самой, которую мы ещё не знали по имени, но уже обрекли. Тогда, в ту ночь, мы не знали имени Еремеева так, как знают имя человека. Для нас он был просто «купец», «круглая сумма», «риск-менеджмент». Абстракция, цифра в гроссбухе. Так всегда бывает, когда собираются хищники: сперва они обнюхивают друг друга, а жертва появляется потом, когда клыки уже наточены.

Я допил остывшую мадеру — кажется, тот же самый бокал, что и в «Дрездене», только теперь мы были не в бильярдной, а в гостиной, и ставки были неизмеримо выше. Поставил стакан на подоконник, повернулся к остальным. Они смотрели на меня — Давидовский с обожанием, Мамонов с холодным расчётом, Протопопов с деловитой настороженностью, Массари с сонным равнодушием, Калустов с жадным нетерпением. Я обвёл их взглядом — всех, кто сидел и стоял в этой прокуренной комнате, — и произнёс слова, которые, как я теперь понимаю, стали нам приговором:

— Господа. Сегодня мы — никто. Оборванцы, банкроты, мелкие аферисты, которые ютятся в дешёвых номерах и одалживают деньги у швейцаров. Но через месяц о нас заговорит вся Москва. Через год — вся Россия. А может быть, и вся Европа. Только запомните одну вещь — я повторю её сейчас и не повторю больше никогда. Мы не родственники, не друзья и даже не товарищи. Мы — партнёры. Деловые партнёры, которых связала не любовь, не дружба, не привязанность, а исключительно выгода. И партнёрство наше продлится ровно до тех пор, пока мы полезны друг другу. Как только кто-то из вас решит, что он умнее остальных, — я лично, вот этими самыми руками, передам его полиции. Без сантиментов, без колебаний, без тени жалости.

Я сделал паузу, чтобы слова дошли до каждого. Давидовский нервно сглотнул. Мамонов усмехнулся — сухо, коротко, но усмехнулся, и я знал, что он оценил прямоту. Протопопов кивнул с видом человека, который привык к честной игре. Калустов, кажется, даже не понял, о чём речь, — он уже строил планы, как пропьёт свою долю в ближайшем трактире.

А я знал, что это только начало. Первая ночь. Первая глава. Первый шаг на пути, который приведёт нас — кого к богатству, кого к тюрьме, кого к бесславной смерти в чужом городе, под чужим именем.

Потом будут фальшивые бриллианты, купленные за бесценок и проданные за состояние. Потом — поддельные акции несуществующих компаний, которые мы будем сбывать доверчивым купцам. Потом — фальшивые закладные, по которым мы отберём дома и лавки у тех, кто имел неосторожность нам поверить. Потом будет настоящая кровь — и настоящие трупы, которые не спишешь на несчастный случай. Потом будет суд, самый громкий процесс десятилетия, где лучшие адвокаты России назовут нас «жертвами обстоятельств» и «несчастными, введёнными в заблуждение». Потом будет приговор, и ссылка, и побеги, и новые афёры уже в Париже, и всё то, что ещё только зреет в тумане будущего.

Но всё это — потом. А пока мы просто познакомились. Летним вечером 1871 года. В доме на Тверской.

И я, Павел Шпейер, сын обедневшего титулярного советника, отставной коллежский секретарь, человек без роду и племени, чувствовал себя творцом. Потому что, когда в одной комнате собираются нужда, наглость и полное отсутствие совести — ми